Мир, который сгинул - Ник Харкуэй

– Слушайте, мне очень надо уйти!

В некотором смысле мое желание исполняется: я вспыхиваю. Н-да, я рассчитывал на другой исход. Ощущения ни с чем не перепутаешь: от лодыжек к бедрам и животу поднимаются крайний дискомфорт и жжение. Меня поджаривают на столбе. Невидимом, неосязаемом столбе. Прелестно. Однако, не чувствуя запаха гари и признаков огня как такового, я прихожу в выводу, что это начало перемещения в очередной духовный мир, куда более неприятный и очень похожий на христианский ад (возвращаюсь к истокам, увы), столь убедительно описанный Джеймсом Джойсом в «Портрете художника», который Евангелистка исправно читала нам под Рождество. Итак: я в аду, корчусь в муках. Нимфы на меня даже не смотрят, отчего я начинаю сомневаться в их существовании: уж не духовные ли они автоматы? Пока я занят этими мыслями, мне вставляют катетер – подобное вмешательство гарантированно привлекает внимание пациента. Таким образом, мое путешествие по бесконечному космосу духа сводится к тому, что я морщусь, ойкаю и открываю глаза, пропустив чистилище и, вполне возможно, проблеск рая, образ которого должен был преследовать меня до скончания веков. Я в аду.

Ад куда меньше, чем я ожидал. Это длинный узкий номер в мотеле. Инфернальная тюрьма Денницы-Люцифера оклеена дешевыми обоями. Я лежу на кровати, не похожей на хирургический стол или иное пыточное орудие, хотя из моей руки и другого известного места торчат трубки. Если какая-нибудь часть моего тела не болит, она делает это незаметно. Ничего адского вокруг нет, кроме странного тошнотворного чувства движения да едва слышных охов и шепота (возможно, это шум воды или плохо настроенное радио): вш-ш-догга-догга-вш-ш-ш и так далее.

Дьявол (только ему могло прийти в голову ставить призраку катетер), видно, не привык отказывать себе в удовольствиях. У него круглое брюхо, похожее на силиконовую грудь и обтянутое пурпурно-зеленым саронгом; лицо демонически размыто.

– Привет! – говорит дьявол. – Я уж думал, ты помрешь. – И улыбается, показывая кривые зубы.

Уверенность в местонахождении собственной души быстро меня покидает. Никогда не слышал, чтобы Сатана принимал обличье добродушного хиппи. Как-то неэффективно: страха не внушает, соблазнами не манит. Мой дьявол больше похож на человека, которому надо лет пять провести на беговой дорожке, питаясь одним укропом, чтобы увидеть собственные ноги.

– Меня зовут К, – говорит он. – Рад знакомству. Ты пока молчи, тебе еще отдыхать и отдыхать. Завтра попробуем накормить тебя твердой пищей. – Последние слова доносятся издалека: очнувшись, я вдруг неудержимо захотел спать.

Засыпаю. Мне снятся добрые сны: про детство, Криклвудскую Лощину, про гуляш Ма Любич и пчелиные ульи. Про Элизабет, Джарндис и Алину. Секс не снится, значит, сон про Алину короткий. Эрудированные нимфы играют в покер, беседуют о политике и расследуют преступления в зеленом городе, освещенном биолюминесценцией, где одомашненный бизон тягает поезда (я мэр, но люди меня не слушаются и упорно носят красные шапки, из-за которых бизон приходит в ярость и каждый день устраивает аварии). Потом я становлюсь крабом – жизнь краба не так скучна, как может показаться. Я – игральная карта, но никто не говорит мне какой масти, а вытянуть шею и посмотреть я не могу.

Затем мне снится, что кто-то жарит бекон, и я просыпаюсь. Дьявол – К – грязно ругается, стоя в облаке аппетитного дыма над маленькой конфоркой в дальнем конце комнаты. Ладно хоть из моих гениталий больше не торчит трубка, а то я бы очень сконфузился. Кстати, других трубок тоже не видно. К оглядывается и машет. Неясно, правда, машет он мне или разгоняет дым сожженной свиньи. Мне становится не по себе от того, что я стал свидетелем жертвоприношения, – не так давно свиней бармена Флинна постигла та же участь.

К машет вновь, на сей раз точно мне. У девушки в батике, стоящей рядом с ним, такое лицо, будто минуту назад она просила убавить огонь. У нее короткие темные волосы, агрессивно остриженные с одной стороны. Сквозь свиной морок девушка подходит ко мне.

– Привет, я К.

Наверное, вид у меня очень растерянный. Разве не этим именем представился старый толстяк? Чей-то хриплый голос озвучивает мои сомнения.

– Нет, – отвечает девушка. – То есть, он К. А я – К. – Можно подумать, это все проясняет.

Мой К – первый и самый большой – удрученно снимает фартук и выбрасывает бекон в мусорное ведро. Затем открывает окошко над плитой; дым тотчас улетает туда, а снаружи доносится шум дороги. Ах да, серебряный кит. Я на борту Ионова автобуса. Ионов автобус – моя больничная палата и ад. Ад – это дом на колесах. К и К не одно и то же. У меня булькает в горле. Фреге – не товарищ нашпигованному пулями человеку. Тучный К закрывает окно и косится на девушку.

– Полегче с ним, любимая. В него же стреляли. Он и без того сбит с толку. – Он обращается ко мне: – Я К. Она тоже К. У нас обоих – и у всех здешних – одинаковое имя. Конечно, все мы разные. Так мы побуждаем людей постоянно переоценивать природу человеческих отношений. Нам чуждо высокомерие, верно?

– Верно, хотя К высокомерно полагает, что умеет готовить, – безжалостно отвечает девушка. – Но это не так.

– Пока я не проявил выдающихся способностей в кулинарии, – миролюбиво соглашается К, – но нельзя с уверенностью утверждать, что их нет. Может, я просто жду подходящего случая.

– Ждешь случая.

– Да, – непринужденно кивает К, – тактически благоприятного момента. Когда он настанет, я внезапно наброшусь на сырые продукты и такого накашеварю, что мир станет чуточку лучше. – Улыбка.

Девушка скептически вскидывает брови и молчит. Особую скептичность ее лицу придает стрижка – вполне допускаю, что на это она и рассчитывала, когда стриглась.

К (жирный, не скептик) требует оставить его наедине с пациентом. Он заглядывает в медицинскую карту – вернее, некое подобие карты, пристегнутой к куску оранжевого плексигласа, который раньше служил подносом в баре под названием «Слава Хумпердинку!».

– Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю.

– Понятно, – говорит К и ставит галочку в блокноте – видимо, напротив ответа «Не знаю». – Дела у тебя идут отлично, даже не верится. Столько травм, переломанных ребер… конечно, они до сих пор сломаны, но это неопасно. Легкий вывих обеих лодыжек – чудеса прямо. Всюду синяки, ну и еще в тебя…

А вот это я знаю.

– Стреляли.

К кивает.

– Но ты будешь жить.

Надо же.

– Как вы меня нашли?

К смущается.

– Скажи спасибо доктору Андромасу, – отвечает он и прячется за карту, явно не желая распространяться о докторе Андромасе. – Ты больше ничего не хочешь узнать?

Есть несколько вопросов, которые я лучше придержу – согласно гун-фу Исаака Ньютона. Эссампшен Сомс, мятежница и тайная еретичка, с ранних лет вбивала нам законы Ньютона, поэтому я ознакомился с ними еще до того, как мастер У объявил знаменитого физика шифу и человеком влиятельным. Под официальным предлогом, будто хороший воин обязан знать своего врага, Евангелистка шагала из конца классной комнаты в ее начало (учитель, которого не видишь, внушает куда больше ужаса), набрасываясь на всех инакомыслящих и лодырей, и заставляла их по памяти цитировать богохульный катехизис алхимика и колдуна.