Цель неизвестна. Победителей судят потомки - Марик Лернер

— И где же вы все это время изволили находиться, граф Давыдов-Крымский? — с сарказмом спросил я, отвлекаясь от старых достижений и возвращаясь к новым делам. — Часом, не гуляли выпивши на радостях или с горя?

Вид у того слегка растрепанный, усталый, и глаза красные. Тоже не спал. А вот чем занимался, неизвестно. Давно должен был прибыть и снять с меня хотя бы гарнизон, проследив по праву чина за спокойствием в столице. Фельдмаршал Давыдов человек достаточно авторитетный и лишний помощник рядом не помешал бы.

— Изучал обстановку, беседовал со старыми знакомыми.

Явно подразумевалось «ты же меня держал в Царицыно, и я только сейчас получил возможность вербовать соратников тебе на пользу». Ну это он так думает. А у меня свои планы.

— Нехорошо попрекать старого друга выпивкой, — заметил он, выразительно глядя на остатки еды. Точнее, на присутствующую среди остальной посуды бутылку.

Вообще-то красное вино даже в нашем возрасте полезно в малых дозах, но выжрал ее содержимое вовсе не я, а пристав Игнатьев. На мою долю оставалось грамм полтораста, не больше. Только объяснять я это не собираюсь. С какой стати оправдываться?

— Богатые люди не должны жить жизнью аскетов, — изрек я, — они просто обязаны вкушать хорошо приготовленную пищу, есть экзотические фрукты и запивать добрым вином. Покуда вельможа питается черствым хлебом и запивает водой, он думает, что бедняк может питаться и камнями.

— Я не люблю притчи с детства, — недовольно пробурчал Афанасий Романович. — Поп еще тогда надоел с нравоучениями.

— Но хорошо питаться не означает обжираться, а стакан вина не равен фляжке с высокоградусным пойлом.

— Вынужден пересмотреть прежнюю мысль, — хмыкнул он.

— Это какую?

— Что ты знал о готовящемся убийстве императора, затем и предложил подождать.

Я откинулся на спинку стула:

— Занятное обвинение.

— Напротив, полное оправдание. Знал бы ты конкретные сроки, в жизни бы не позволил мне вчера надираться.

— Я не Господь Бог и всезнайством не страдаю.

— А ведь правда что-то знал. Не мог не знать.

— Не хочешь покричать: «Слово и дело»?[4]Или ты просто ори погромче, а слуги сами сбегают в Тайную канцелярию.

— Я что, сумасшедший, с доносами бегать? — откровенно удивился фельдмаршал. — Да хоть бы ты три раза приложил руку, готов за то расцеловать и в ножки поклониться.

— Скажи я «нет», — с ненаигранной досадой ответил я, — не поверишь. Сказать «да» — натурально надо не иметь в голове ничего. Так чего ты добиваешься? А, знаю! Умным себя внезапно почувствовал. Ошибаешься, смышленый бы промолчал, а то как бы и тебя под чего нехорошее не подвел, раз уж совести не имею.

— Я совсем не то…

— Да мне плевать, что ты хотел! Как был полковником, так и остался. Ничуть не вырос здесь. — Я постучал пальцем по лбу. — Лучше бы в карты играл, а не в заговоры, и то предпочтительней по результатам.

Он только крякнул. В этом году успел просадить тысяч восемь, не меньше. Даже по моим доходам сумма излишняя.

— Я всерьез начинаю думать, что тебе пора на абшид и жить в имении. Доверить нечто серьезное…

— Я что, был плохим генерал-губернатором Кавказа?! — запальчиво вскричал герой мальчиков, собирающихся делать военную карьеру.

Я сам на свою голову лепил этот образ через газеты. Теперь пожинаю плоды. Господин Давыдов не иначе поверил в героический пропагандистский образ.

— Был, да закончился.

— И кого на мое место?

— Да Панин и останется, — без особой радости пояснил я.

— Значит, не стал с ними ссориться окончательно, — пробормотал Афанасий Романович. — Никита Иванович кость жирную получил и определенные рычаги воздействия. Не хочешь прямой конфронтации.

Дураком мой старый товарищ точно не является. Как и каждый высокий чин, имеющий отношение к политике, придворные расклады умеет считать замечательно. Никита Иванович Панин был наставником Дмитрия, но и сам по себе профессиональный дипломат, мягкий, осторожный, любезный и приветливый со всеми. С приходом нового императора к власти оказался на первых ролях и умело воспользовался положением, протащив множество своих креатур и родственников на важнейшие посты. Его идеи мне частенько не по душе, однако человек он непростой и с серьезной поддержкой. Топить сразу скорее вредно. Потому и с рокировкой на посту канцлера все не так просто. Выгоднее тихо договориться.

Его брат, Петр Иванович, напротив, прямолинеен, резок, порою груб и имеет склонность откровенно высказывать свое мнение даже тогда, когда это могло не понравиться лицам весьма влиятельным. На военной службе с четырнадцати лет и неплохо показал себя в боях. Рос в чинах и награждался за реальные достижения. К обязанностям своим относился ревностно, но характер у него оказался сложный, во всяком случае, без моей и брата поддержки высоко бы не поднялся. Он о том знал и меня уважал. Идеальная фигура для компромисса с кланом Паниных.

— А куда тогда меня? — с тревогой спросил Давыдов, окончив мысленные усилия.

— Министром обороны пойдешь?

— Умеешь, Михаил Васильевич, красиво назвать, — хмыкнул он с облегчением. — Обороны, понимаешь. Мы не нападаем.

— Можно считать, договорились?

— Нет, — неожиданно ответил Давыдов. — Когда министерство создавали, ничего не изменилось. Взяли коллегию и ярлычок переклеили.

Не совсем так. Добивались сокращения некоторых учреждений и большей централизации. Заодно и штаты с жалованьем пересмотрели и ввели четкий порядок для повышения. Но сейчас спор неуместен, перебивать не стану.

— В других местах все переделали, а у меня нет!

Все-таки он согласен, торгуется.

— А чего хочешь? — поинтересовался я.

— Полностью пересмотреть департаменты, отменив Шведский, Гарнизонный, Иностранный, Учебный, передав их функции в другие оставшиеся и создав отдельные Инженерный, Медицинский, а также канцелярии более низкого уровня, как то: топографическую и военную типографию. А также…

С уничтожением Шведского департамента он торопится, но мысль занятная.

— Стоп! Ты всегда утверждал, что профессионал в отличие от меня…

— Так и есть.

— Вот иди и изложи все с подробностями на бумаге. А потом рассмотрим, — со злорадством добавил я, — советом, состоящим из директоров департаментов и представителей генералитета.

— Ты еще заяви, что против важных для армии изменений. — Он был искренне возмущен моей «изменой». Собирался все неприятности спихнуть на другого и выступить утешителем и спасителем в глазах высшего командования. Он-де из своих все и сделал, а претензии к Ломоносову. Я эти штуки много лет кушал и давно не попадаюсь. Любые изменения пусть сам и отстаивает.