У кромки океана - Ким Стэнли Робинсон

– Как мы и дух Тома Барнарда. Ладно, в таком случае лупите мимо гвоздя.

Под самым большим сикомором лежало несколько молотков из запасов Хэнка. Плиту приставили к стволу на высоте головы; люди кучками толпились под деревом, переговариваясь и ожидая своей очереди ударить по одному из четырех гвоздей, торчащих в углах плиты.

Среди тех, кто пришел почтить память Тома, Кевин заметил и Рамону, широко улыбнувшуюся ему. Кевин ответил; он был серьезен, спокоен и полон ощущения значимости происходящего.

На дорожке ниже по склону с сумрачным видом стоял Альфредо. Увидев его, Кевин испытал мгновение горького триумфа. Сейчас, пожалуй, не самый подходящий момент для беседы, решил Кевин. Лучше не затевать спор на дедовых похоронах.

Но Альфредо сам проявил инициативу. Кевин как раз стоял в сторонке и смотрел на топчущихся людей; создавалось впечатление, будто происходит встреча добрых соседей. Том всегда любил такие сборища. Альфредо возник перед Кевином и без всяких вступлений раздраженно произнес:

– Я на твоем месте постыдился бы использовать смерть деда таким образом. – Кевин лишь посмотрел на противника, полуприкрыв веки. – Нет, все-таки ответь мне, что бы испытывал сейчас Том?

Кевин подумал и сказал:

– Ему бы это понравилось.

– Все равно это ничего не изменит. Мы будем строить вокруг рощи.

Кевин отрицательно покачал головой, глядя через голову Альфредо вдаль, на деревья:

– Нет. Теперь все меняется, и ты знаешь почему. – Кевин замолк и продолжал смотреть сквозь собеседника. – Отныне люди, пришедшие сюда, будут воспринимать Рэттлснейк-Хилл как… Если не святыню, но как памятное место, это уж точно. Такое место, где недопустима коммерческая суетня. А у всех этих людей есть родственники и знакомые… Так что можешь не надсаживаться. Теперь это никому не понравится. – Кевин указал в сторону мемориального сикомора: – Посмотри, кто там сейчас вбивает гвоздь.

Альфредо оглянулся. У дерева замахивалась молотком Рамона.

Это должно подействовать. Альфредо никогда не осмелится перечить Рамоне в этом деле. Уж слишком все переплелось.

– Строй где-нибудь еще. Внизу, в городе, у Сантьяго-Крик или в другом живописном месте. Скажи своим партнерам, что ты все испробовал, но ничего не вышло. Это конец. Оставь холм в покое.

Альфредо резко повернулся и зашагал прочь.

* * *

Кевин подошел к дереву и произвел символические удары по всем четырем углам – так он придумал. Один за Надежду, один за родителей, один за Джилл и один от себя лично. Потрогал битые места на коре. Ствол был нагрет солнцем. Живое дерево. Можно ли придумать памятник лучше?

После церемонии состоялись поминки. По замыслу Хэнка, они шли в Ирвинском парке и продолжались всю вторую половину дня. Море пива, горы бутербродов, гром музыки, одуревшие от возбуждения собаки, жаренное на углях мясо, софтбол на грязи с бесконечными вбрасываниями, волейбол «в кружок».

Только поздними сумерками люди начали разъезжаться. Фары велосипедов светлячками мерцали на дороге, идущей вдоль берега в сторону Чапмена.

Кевин ехал в одиночестве; прохладный ветер дул нетерпеливыми порывами, неся запах полыни.

Хорошая жизнь, думалось Кевину. Старик прожил хорошую жизнь. Большего просить стыдно.

* * *

Вот и пришло то утро. Кевин проснулся; рядом с изголовьем кровати прямо в комнате рос апельсин. Сегодня большой день. До обеда состоится бракосочетание Рамоны, после этого – гулянье в парке, затем игра. Придет полгорода.

Конец октября. Рассветы ясные и холодные, а во второй половине дня жара. Лучшее время в году.

Сначала Кевин прогулялся на раскопки – поработать немного для себя. Он ровнял свежую землю, закапывал ямы, а пока делал это, думал о сегодняшнем дне и о лете. Мысли, подобно нотам стремительного гитарного соло, на лету сменяли друг друга; невозможно было задержаться ни на одной дольше чем на пару секунд.

Вернувшись домой, Кевин переоделся для визита: лучшая рубашка и брюки-слаксы, единственные в гардеробе. Признаться честно, вид не самый парадный, но и не отвратительный. Довольно живая гамма – светло-зеленая рубашка с пуговицами донизу в стиле молодого руководителя и серые – со складками и прочими наворотами – слаксы. Никто не осмелится заявить, что он плохо оделся к свадебной церемонии. Но и не слишком торжественно.

Выбор свадебного подарка потребовал гораздо большего напряжения мозгов. Кевин хотел, чтобы вещь была красивой, но без назойливой броскости; так, чтобы у Рамоны не возникала мысль, будто Кевин пытается влезть в ее каждодневную жизнь с напоминанием о себе.

Кухонные принадлежности, таким образом, сразу отпали. Предмет в спальню – упаси боже! Возникшую было идею подарить что-то скоропортящееся Кевин после некоторого размышления отклонил как не совсем хорошую – могут подумать, что это намек; а кроме того, хотелось, чтобы Рамона все-таки изредка обращала на подарок внимание.

В конце концов Кевин остановился на декоративном растении. Он решил подарить горшок из оставшихся, что делал для Оскара. Восьмиугольная пузатая дубовая кадка, выглядящая затейливо, но достаточно грубо – так, что лучшее место для нее на крыльце у дверей. Последний слой лака еще не просох как следует и слегка лип; теперь надо подыскать растение.

Кевин поехал в парк Сантьяго-Крик с тележкой, в которую погрузил подарок, спортивную форму и все прочее.

* * *

«Все хорошо, – говорил он себе. – Не хандрить. Только без покойника на свадьбе, ради бога! Улыбайся, а то лучше вовсе не ходить».

Самовнушение удалось на славу. Кевин чувствовал себя, как зуб после заморозки, и был очень рад этому.

Он уселся с ребятами из «Лобоса» и пошучивал о том, как будет играть их «шортстоп» с шестимесячным пузом; и никаких угрызений не испытывал. По одну сторону выстроилось в ряд семейство Санчесов, с другой встали Блэры. Между шеренгами под звуки гитары Джоди спускалась Рамона в струящемся белом длинном-предлинном мексиканском подвенечном платье. Сейчас каждому было видно, насколько она хороша. Кевин редко и глубоко дышал, в полной мере ощущая силу своей воли. Он был заморожен. Кевин понимал теперь актеров, играющих роль. Надо лишь стереть себя из собственного сознания, и тогда сможешь стать любым персонажем. Кевин научился этому. Да он сейчас хоть самого Макбета сыграл бы!

На бельведере над ручьем, опять в своем пасторском одеянии, стоял Хэнк. Он вещал, возвысив голос, и увлекал слушателей проповедью, как всегда. Кевин вспомнил, как Хэнк, весь в пыли, говорил ему: «Ничто не вырезано в камне навечно, братишка!» Теперь, однако, он говорил о клятве супружеской верности «на всю оставшуюся жизнь». Не надо камня, подумал Кевин, мы пишем это на чем-то более хрупком и одновременно более долговечном. Можно искренне верить в нескончаемую верность, можно не верить в нее вообще. Конечно, клятва есть клятва. Но, с другой стороны, это всего лишь клятва. Намерения, остающиеся словами, пусть сказанными серьезно, при людях и от чистого сердца. Обещания. Канва грядущего только еще ткется на станке жизни. Кто знает, каким будет узор? В этом – великая и пугающая свобода. Таинственная пустота грядущего! Как старательно мы пытаемся заполнить эту пустоту впереди себя, протягивая руки из настоящего; и как легко все наши труды оказываются выброшены на свалку реальной жизнью…