Последний взгляд Марены - Елизавета Дворецкая

Вспоминая Хорта, она вновь, как в тех снах, ощущала в груди горячее течение любви, мощное, как река в половодье. И совершенно неважно, оборотень он или кто. Главное, что она нужна ему, а в это она верила все крепче.

* * *

Разбудил Младину шум внизу: хлопнула дверь, послышались голоса, застучало огниво, заблестел огонь. Ей казалось, еще очень рано, даже печь не топили – в избе стоял холод. Но тут кто-то протянул руку снизу на полати и пошарил, отыскивая ее.

– Сестра, вставай! – раздался веселый голос Радома. – Твои приехали!

– Что? – Младина подняла растрепанную голову, моргая спросонья.

– Родители за тобой приехали!

Внизу у печи слышалось несколько незнакомых голосов: низкий мужской, взволнованный женский, и с ними голос Лютавы. Младина вылезла из-под овчинного одеяла и принялась шарить вокруг в поисках поневы и навершника. Неужели это правда ее родители? А она не умыта, не одета, не причесана! Русалка русалкой!

– Ну, где? – Какой-то мужчина заглянул на полати; он был выше Радома, и ему это удалось без труда.

Внизу уже зажглось несколько лучин. Младина увидела продолговатое лицо с русой бородой; ее взгляд встретился со взглядом веселых глаз.

– Ой, леший! – воскликнул мужчина. – Вот это да! Сестра, а ты не морочишь нас? Не свою привезла?

– Я знала, что ты не поверишь! – насмешливо крикнула откуда-то от печи Лютава.

– Выбирайся! – велел мужчина Младине и протянул руки.

И, сама не зная как, она пошла к нему в руки. Мужчина был весел и прост по виду, но от него исходила такая уверенная властность, что по его желанию все делалось само собой.

Словно ребенка, мужчина вытащил девушку с полатей, перенес в освещенную часть избы и поставил на лавку. Моргая и поправляя растрепанные со сна волосы, она смущенно огляделась. И встретилась глазами с красивой женщиной – той, что провожала ее в ту ночь по пути к Угляне.

– Ой, матушки! – охнула женщина. – Дочка моя!

И протянула к ней руки. В одних вязаных чулках, Младина соскочила с лавки на пол, и женщина порывисто обняла ее.

– Доченька моя! Глазам своим не верю! Наконец-то! Сколько я ждала тебя… сколько думала… Вот погляди! – Она разжала руки, отодвинула Младину от своей груди и показала на мужчину: – Это отец твой, князь угренский Лютомер Вершиславич.

– Здравствуй, батюшка… – пробормотала Младина, пока больше сбитая с толку, чем обрадованная. – Здравствуй, матушка…

Смеясь и плача, женщина снова обняла ее, поцеловала в макушку, потом убрала волосы с лица, чтобы получше взглянуть на нее.

– И правда, как же на Уладу похожа! Одно лицо! Ягодка ты моя красная! Отец не хотел мне дать поглядеть на тебя, говорил, времени нет, хотел прямо отсюда в лес везти! – приговаривала она. – А я ему: да что же, и посмотреть на дочку не дашь, ведь шестнадцать лет я ее дожидаюсь! Вези, говорю, сейчас меня к Упрямичам, хоть погляжу на нее, мою родненькую!

– Дайте ей одеться! – сказала Лютава. – А то простудится в чулках на земле стоять!

Одеваясь, Младина вспомнила слова матери. «Хотел прямо отсюда в лес везти». Зачем ей в лес? Вроде бы дочь, всю жизнь разлученную с родным очагом, стоило бы везти домой? Правда, в такой семье вполне стоило ожидать чего-то необычного. Может, прежде чем быть признанной дочерью Ратиславичей, ей придется мерзнуть в лесу под сосной и отвечать на вопросы вроде «Тепло ли тебе?». Она уже ничему не удивилась бы.

Когда она умылась, оделась и причесалась, ее позвали за стол, где уже сидели все старшие и Радом. Княгиня Семислава привезла пироги, испеченные к приезду дочери, и немедленно принялась ее кормить. Младина с трудом заставляла себя есть – от слишком раннего пробуждения и волнения не лезло. С гораздо большей жадностью она рассматривала своих родителей. Княгиня была очень красивой женщиной – с тонким лицом, статной, рослой. Черты ее дышали добротой и искренней радостью. Глядя на Младину сияющими светлыми глазами, она то и дело утирала слезы и улыбалась ей. Брови у нее тоже были светлые, как, надо думать, и волосы под убором белого шелка. На тканой тесьме блестели серебряные заушницы, на груди – ожерелье из разноцветных бус.

Князь Лютомер был очень высок, худощав, с длинными сильными руками и ногами, широкими плечами. На дочь он поглядывал веселыми серыми глазами, и Младина чувствовала, что он тоже ей рад и доволен тем, какой ее нашел. Старшие все посмеивались над тем, что ее почти нельзя отличить от Унелады, и шутливо обвиняли Лютаву, что она подменила их дочь своей.

– А ну и ладно, а мы и эту заберем! – приговаривал Радом, которому, как она заметила, здесь многое позволялось, несмотря на молодость. – А нам эта тоже очень нравится! Наша сбежала, пусть эта у нас живет!

– Жену тебе надо! – отвечал ему Лютомер. – А про сестер забудь, с вами уже ни та, ни эта жить не станут.

Семислава при этом вздохнула, но печальной не выглядела.

– Да уж! – Она ласково посмотрела на Младину. – Не привелось мне с моей дочкой в одном дому пожить. Только увидела – и опять отдавать в чужие люди.

– Ты ешь как следует, дочка, – посоветовал Лютомер. – Сейчас пойдем в лес тебе жениха искать.

* * *

Ратиславля она в этот день так и не увидела. Не доезжая города, Лютомер остановил сани возле оврага. Русло замерзшего ручья, впадавшего в Угру, почти полностью засыпал снег, но виднелась тропка, припорошенная последним снегопадом. Отец помог Младине выбраться и повел за собой. Она обернулась, еще раз махнула рукой матери, смотревшей ей вслед.

Лютомер шел впереди, и поначалу Младина следила лишь за дорогой: ступала в его следы, одолевая глубокий снег. Потом стало легче. Ручей протекал через лес, и идти пришлось довольно долго. Наконец они вышли на сушу и углубились в новую рощу.

– Вот он, Волчий остров. – Лютомер обвел рукой вокруг. – С одной стороны Угра, с другой ручей. Здесь наша стая издавна обитает. И к городу близко, и все же не очень.

Меж деревьями показалась избушка.

– Тут раньше жила моя бабка Темяна, а теперь живет Молигнева, ее дочь. Ты здесь эти дни побудешь.

Он постучал, они вошли, отряхнули снег.

– Явился наконец! – приветствовала их хозяйка, крупная, полная старуха. – Сынки твои уж извылись, я вчера взяла метлу, хотела идти разгонять!

– Ничего, недолго им еще тебя беспокоить, – улыбнулся Лютомер. – А разгонять вот кто пойдет! – и подтолкнул вперед Младину.

– Это Лютавина дочка, что ли? – прищурилась старуха.

– Это моя дочка! – Лютомер с гордостью стукнул себя кулаком в грудь.

– А-а, – немного подумав, протянула Молигнева. – Та, которую Лютава унесла тогда… Что, уж протухло Чернавино проклятье?

– Теперь об мою дочку та бабка старая свои гнилые зубы обломает! – заверил Лютомер. – Пусть она нас теперь боится, а нам уж бояться нечего! Садись. – Он кивнул Младине на лавку под окном и снял шапку, расправил длинные, как у волхва, русые волосы, тронутые сединой.