Жнец - Нил Шустерман

В часовне монастыря Годдард завершал свое страшное дело. Крики снаружи начали ослабевать – Рэнд и Хомский заканчивали свою часть работы. На той стороне внутреннего дворика пылало здание. Дым, мешаясь с холодным воздухом, проникал в разбитые окна часовни. Годдард стоял у алтаря, прямо напротив сияющей вилки камертона и каменной лохани с водой.

В часовне оставался лишь один тоновик. Это был старый лысеющий человек в точно такой же одежде, какая была на разбросанных повсюду мертвых телах. Одной рукой Годдард держал старика за руку, в другой держал обагренный кровью меч. Оглянувшись, он увидел Роуэна и улыбнулся.

– А, Роуэн! – воскликнул Годдард. – Ты как раз вовремя. Я оставил викария для тебя.

Викарий смотрел на них скорее с презрением, чем со страхом.

– То, что вы сделали, – сказал он, – только послужит нашему делу. Свидетельства мучеников более искренни, чем свидетельства живых.

– Мучеников? Мучеников во имя чего?

Годдард усмехнулся и хлопнул мечом плашмя по камертону:

– Во имя этой чепухи? Я бы рассмеялся, если бы мне не было так противно.

Роуэн подошел ближе, не обращая внимания на лежащие вокруг тела и не сводя взгляда с Годдарда.

– Отпустите его, – сказал он.

– Почему? Ты предпочитаешь движущуюся мишень?

– Я предпочитаю не иметь мишени.

Жнец Годдард понял. Он усмехнулся, словно Роуэн сказал нечто изысканно-оригинальное.

– Наш юноша чем-то недоволен? – спросил он.

– Вольта мертв, – сказал Роуэн.

Веселое выражение сползло с лица Годдарда, но не до конца.

– На него напали тоновики? Они за это дорого заплатят.

– Они ни при чем.

Роуэн даже не пытался скрыть своей враждебности.

– Он убил себя.

Годдард молчал. Викарий дергался, пытаясь освободиться от захвата, и Годдард с размаху треснул его о каменную лохань – удар был сильным и вполне мог бы вышибить дух из старика. Тот бессильно сполз на пол.

– Вольта был самым слабым из нас, – сказал Годдард. – И я не слишком удивлен его самоубийством. Как только ты примешь посвящение, я с удовольствием возьму тебя на его место.

– Нет!

Годдард принялся внимательно изучать Роуэна. Читать его душу. Он словно вполз в нее, нарушив границы личности юноши, которого изучал. Роуэн чувствовал: Годдард сидит у него в голове, даже глубже – в душе. И Роуэн понятия не имел, как выставить его оттуда.

– Я знаю, вы были близки с Алессандро, – сказал Годдард. – Но он совсем не такой, как ты, поверь мне, Роуэн. В нем не было твоего голода. А в тебе есть. Я вижу это по твоим глазам. Видел, когда ты тренировался. Ты жил каждым моментом тренировки. Каждый нанесенный тобой удар – это совершенство.

Роуэн почувствовал, что не может отвести от Годдарда глаз. Тот положил свой меч и протянул Роуэну руки, словно хотел принять его в свои объятья, объятья спасителя. Бриллианты на его мантии сверкали, словно далекие огни костров. Они завораживали.

– Нас могли назвать иначе, – сказал Годдард, – но отцы-основатели нарекли нас жнецами, потому что бессмертное человечество вручило нам свое самое острое оружие и поручило вести «жатву». Мы – оружие человечества, а ты, Роуэн, – самое острое оружие. Острое и точное. И когда ты наносишь удар, это великолепно! Неподражаемо!

– Прекратите! Это не так! – воскликнул Роуэн.