Цель неизвестна. Врата учености - Марик Лернер

— Скучаете. Сколько же можно о делах думать? Нешто никто из моих девочек не нравится?

Это мадам, делаю напрашивающийся вывод. Она меня определенно знает. А я ее в первый раз вижу. И о чем это говорит? Например, только что узнала у кого-то имя. Нет. Все мои купчики уже разбрелись по спальням, и заранее выяснить, что я не намылюсь в общей компании лапать девок, невозможно. Представляться по этикету мы как-то не стали, хотя в разговоре могло и мелькнуть. Просто попросил Лехтонена обеспечить возможность проникновения без долгих разборок целой компанией сегодня. Вряд ли он ссылался на конкретные имена. Просто их не знал. Неужели настолько примелькался в городе, что всякая моментально узнает?

— Не подумайте — это не проститутки, — очень серьезно сказала она, — скорее гетеры.

— Ага! Каждый уважающий себя древний грек, — декламирую со всей серьезностью, — имел трех женщин: жену — для продолжения рода, рабыню — для чувственных утех, и гетеру — для душевного комфорта. И на Аспасии женился Перикл, ввергнув в недоумение весь город, а Таис стала фараоншей. Хм… как правильно назвать ее положение…

— Думаю, жена фараона.

— А вас как зовут, прекрасная незнакомка? Не Фрина, часом?

— Эмма Максовна.

В смысле попрошу без панибратства. По отчеству будь любезен.

— И до Фрины мне далеко.

— Хотите, познакомлю с настоящим скульптором?

— Спасибо, господина Растрелли я и без того имею честь знать.

— Надеюсь, не в том смысле? Не в библейском? «И познал он женщину».

— Я многих знаю, — ответила она неопределенно. — Вас, например.

— Да, но я не проверил, действительно ли у Фрины божественное тело, или это просто сказки давно вымерших древних греков.

— Я не Фрина, — мягко подтвердила она.

— Это еще требуется доказать. И если выбирать, то почему среди них, — неопределенный жест в зал, — есть гораздо более заманчивые женщины, — и посмотрел ей в глаза.

— Я могу быть гетерой, но не проституткой, — отрезала она. — И очень много интересного рассказать и спеть.

— По-моему, вы можете быть кем угодно, — буркнул недовольно. — Никогда не поверю, что прибыли из Германии всего пару лет назад. Уж больно хорошо знаете русский язык.

— Я еще и английский знаю. Хотите последние новости о подписании англо-русского торгового договора?

— А у вас нет случайно еще одного имени? — спрашиваю, трезвея. — Например, капитанша Краснова?

Не первый месяц получаю от нее письма самого разного содержания — от вполне шутливых до очень серьезных, с крайне любопытной информацией. По указанному адресу такая не проживает, а послания исправно доставляют. На какие-то игры разведчиков все это мало походило. Контактов со мной не искали, проверяемые данные всегда соответствовали действительности. Ничего удивительного, в таком заведении у многих рты лишнее болтают. Хочется казаться значительней, и чем ниже должность, тем пуще распускают язык.

— Ах, — со смешинкой в глазах воскликнула женщина, — еще одно чужое женское имя. Наверное, большая сплетница.

— Баба бредит, кто ж ей верит? — делаю удивленные глаза.

— Но разве она хоть в чем ошиблась?

— Нет, — честно признаю. — Это было в высшей степени полезно.

Дипломатические отношения с туманным Альбионом возобновились с новым царствованием. Переговоры о заключении торгового соглашения между Россией и Англией тянулись с 1731 года. Первый проект Остерману не понравился, и вполне справедливо. Какой бы он ни был противный человек по жизни, дело свое знал туго. Англия упорно стремилась ограничиться сферой экономики, попутно предъявляя непомерные аппетиты.

Проблема была не только в нежелании снижать пошлины на британские товары, чего добивался посол лорд Форбс. Как раз на уступки в этом вопросе правительство Анны Иоанновны готово было пойти. Дешевизна российского металла, леса, пеньки и многих других товаров обеспечивала столь высокие бонусы в конкурентной борьбе, что стабильный спрос на русские продукты со стороны британской промышленности сохранялся и обеспечивал устойчивый рост их закупок островитянами.

Сложность оказалось в другом. Россия требовала политического соглашения, помимо торгового, и в первую очередь гарантий помощи английской морской мощью своим балтийским владениям от возможного шведского реванша. Но этого обязательства Лондон и не хотел на себя принимать. Россия оставалась для Англии прежде всего обширным рынком сбыта и поставщиком сырья для промышленности, а не равным партнером. Британцы стремились получить торговые преимущества, не давая союзных обязательств.

Позиция достаточно странная и одновременно очень понятная. Россия почти не имела своего торгового флота. Практически вся заморская торговля обеспечивалась западноевропейскими, прежде всего английскими, перевозчиками. Российские купцы не имели ни надежного банковского кредита, ни мощных торговых компаний, ни налаженных связей. От трех до пяти процентов общего количества перевозок приходилось на отечественные корабли.

Переговоры шли ни шатко ни валко, никто от них не ждал особых подвижек. И в один прекрасный день Форбс обратился напрямую к Бирону. Вряд ли это произошло случайно. О возможностях фаворита, не занимающего ни одного государственного поста, всем давно известно. Скорее всего, «вдруг» здесь и не пахло. Из тупика надо было выбираться, и изображать отсутствие интереса Бирону больше не имело смысла. Напротив, он показывал свои расширившиеся возможности, отодвигая старого верного Остермана.

В результате вместо того переговоры возглавил президент Коммерц-коллегии П.П. Шафиров. Он быстро отказался от целого ряда требований, в том числе от права России самостоятельно торговать с английскими колониями в Америке и свободного найма в Англии специалистов (за «сманивание» по английским законам полагалось 100 фунтов штрафа и три месяца тюрьмы).

Вот подробности внезапного прорыва и стремительного окончания тягомотных бесед прожженных дипломатов я и получил внезапно, к собственному удивлению, от капитанши Красновой. В печать не пошло, я еще не выжил из ума публично освещать неподписанный документ, зато когда в декабре тридцать четвертого он был окончательно утвержден, уже имел полностью готовую статью с перечислением положительных и отрицательных сторон. На следующий день после окончания официальных церемоний тиснул в газете.

Продолжительность договора установили в пятнадцать лет, что минус нашей дипломатии. Столь длительный срок ставил Россию в зависимое положение, мешая шантажировать Англию. В том и состоит это искусство, чтобы обещать то, чего тебе не нужно в будущем отдать, не называя точных дат и не собираясь так поступать. Лондон в данном отношении явно переиграл Петербург.

Формально обе стороны имели равные права: на свободный приезд граждан в страну, торговлю любыми незапрещенными товарами, условия проживания, найма слуг и т. д. Но при этом договор создавал преимущества для английских торговцев. Они получили статус «наиболее благоприятствуемой нации», снижение на треть пошлины с английского сукна, право уплаты пошлин российской монетой (а не талерами) и разрешение вести транзитную торговлю с Ираном, которой настойчиво добивались уже полтора столетия. Отдельная статья договора освобождала их дома от постоя.