Если вчера война... - Олег Таругин

— Ладно, об этом потом. Вы ведь еще вчера из Белостока должны были вылететь? Почему задержались? — перебил его Круглов.

— Мы вчера к трем часам на траверз аэродрома вышли, смотрю, самолеты стоят рядами, ну, думаю наши все здесь, стали снижаться, и только на пробеге глянул, а это макеты, оказывается, а на подходах к аэродрому зениток понатыкано. Из наших на аэродроме только комендант Балабуев да рота охраны. БАО по тревоге ушел, ни одного заправщика не осталось. Командир сразу в штаб дивизии уехал, а комендант стал с тыловиками созваниваться, только к восьми вечера прикатил бочку-прицеп на конной тяге, так мы до ночи ручку насоса и дергали. А с утра комдив командира опять в штаб вызвал. Вот и задержались, — развел руками Пронин и спросил: — А куда наш батальон обеспечения делся?

— Часть у нас, другая в Высоко-Мозовецке, тьфу ты, напридумывали ж пшеки названий, с первой и четвертой эскадрильей, а остальную технику, ну там разные водо-маслогрейки и все зимнее имущество, еще два дня назад отправили под Оршу, — сообщил Круглов и неожиданно мрачно добавил: — Это что ж, неужели мы так далеко отступать собрались?

Ответить Пронин не успел: из палатки выбежал адъютант эскадрильи и, поискав глазами Круглова, крикнул:

— Товарищ капитан, шифрограмма из штаба дивизии!

— Ну вот, началось, кажись. Ладно, вы пока располагайтесь, обедайте, а я пошел.

— Все, мужики, позже наговоритесь. — Пронин подошел к группе летчиков и хлопнул по плечу старого друга. — Петрович, пошли, покажешь, где у вас здесь кормушка, а то так жрать охота, что и переночевать негде.

— Ну, пойдем, — отозвался Володя. И с лукавой усмешкой продолжил: — Заодно расскажешь о своих штанцах знатных, тут ребята уже чуток посвятили в тайну, говорят, что хорошо от перегрузок помогают, а вот в причинном месте не жмут? А то надавят, где не надо, и все, спекся. Врагов-то на землю валить сможешь, а вот бабу... А меня, между прочим, молодая жена дома ждет.

— Напрасно ехидничаешь, Владимир! Это не «штанцы», как ты только что заметил, а высотный компенсирующий костюм КК-41. Очень полезная вещь для нашего брата-истребителя, теперь и перегрузки легче переносятся и не боишься, что сознание потеряешь и резко на грунте окажешься. И вообще, не надо из меня секретную информацию вытягивать, давай лучше жрать веди, коль обещал. А заодно расскажи по дороге, что в полку за эти два месяца интересного произошло?

— А что произошло? Учились мы упорно, вот что произошло. Ты ж помнишь, в декабре, это еще при тебе было, приехали инструкторы из Липецкого центра? Вот они нас и учили разным тактическим приемам, в основном как с наибольшим эффектом применять в бою наших шестнадцатых «ишачков». А в марте директива пришла по новым штатам полка, теперь в эскадрилье по двенадцать самолетов, а вместо звена — пара. Всех заштатников, молодых прошлого года выпуска или стариков, не сдавших контрольную проверку по переподготовке, отправили в учебные центры на доучивание. По инженерной службе тоже было цэу: все неисправные самолеты и двигатели направить на ремзаводы во внутренние округа. Вот такие у нас интересные новости.

11 мая 1941 года, воскресенье

Отсюда — и до самой Победы...

По иронии судьбы, две армады бомбардировщиков, немецких и советских, встретились в воздухе над новой границей СССР. Первые шли на Киев, Барановичи и Минск, вторые — на Варшаву, Краков и Бялу Подляску, точнее, на расположенные в пригородах этих городов железнодорожные узлы.

Обменявшись несколькими не слишком прицельными пулеметными очередями, летающие монстры разошлись, оставив поле несвершившегося боя истребителям прикрытия, сцепившимся в схватке не на жизнь, а на смерть. В бомбовых отсеках и тех, и других дремала фугасная смерть, готовая с воем ринуться с высоты вниз и рвать, убивать, поджигать, разрушать. Но пальцы штурманов-бомбардиров еще не легли на клавиши бомбосбрасывателей, а глаза не приникли к обрезиненным окулярам прицелов.

Старый мир, с легкостью смирившийся с оккупацией доброй половины Европы и сейчас судорожно высчитывающий, что он сумеет со всего этого поиметь и сколько средств еще стоит вложить в эту войну, доживал последние секунды. И в миг, когда первая бомба коснулась земли, насквозь прогнивший мир исчез в ослепительно огненном всполохе взрыва — первого взрыва самой страшной войны двадцатого столетия.

Когда немецкие бомбы вздыбили асфальт и брусчатку улиц советских городов и обрушили вниз искрошенный слепой тротиловой яростью камень жилых домов, их товарки разорвались в самой гуще ожидающих отправку эшелонов с горючим, техникой и боеприпасами на Варшавском, Краковском, Данцигском, Кенигсбергском железнодорожных узлах.

И одновременно с этим взорвались «заряженные» еще в Союзе эшелоны с горючим, по роковой «ошибке» персонала железнодорожных станций загнанные туда, где стояли десятки и сотни эшелонов с подготовленными к отправке на фронт боеприпасами и военной техникой.

А еще несколькими часами спустя первые советские бомбы упали и на столицу тысячелетнего Рейха, доказывая, что возмездие иногда приходит практически одновременно со свершенным преступлением. Почти никто из участников этого вылета не вернулся на свои аэродромы, но прецедент был создан: теперь Гитлер знал, что никто и ничто на территории Германии отныне не может чувствовать себя в полной безопасности.

И это было еще только начало...

Десантные надувные лодки и понтоны с легкой техникой еще даже не успели достичь середины Буга, когда восточный берег взорвался пулеметным и винтовочным огнем. К которому спустя несколько минут, словно специально отпущенных для того, чтобы пулеметные расчеты успели пристреляться и войти во вкус кровавой вакханалии, присоединились пронзительный вой и гулкие хлопки разрывающихся в воде и на противоположном берегу мин. Первая волна форсирующих приграничную реку войск была буквально сметена этим огненным шквалом.

Быстро сориентировавшееся командование прекратило наступление, вызвав на подмогу артиллерию, старательно перепахавшую осколочно-фугасными снарядами вражеский берег. Однако отдающие приказы немецкие командиры не знали о новой тактике действий советских войск. Как и о том, что приказ «не поддаваться на провокации» был отменен еще месяц назад. Едва только форсирование реки возобновилось и немецкие пехотинцы втянулись на изуродованный взрывами, превратившийся в грязное воняющее тротилом месиво берег, занявшие вторую линию окопов, почти не пострадавшую от обстрела, пограничники встретили врага новыми пулеметными очередями и беглым огнем самозарядных винтовок.

Высадиться на вражеский берег немцы смогли лишь через четыре часа, после того как спешно вызванная штурмовая авиация полностью сравняла с землей позиции русских погранвойск. По самым предварительным подсчетам, эти несколько часов стоили им почти трех сотен погибших и раненых и множества безвозвратно потерянных понтонов с техникой.

Танки с литерой «G»[8]на лобовом бронелисте шли почти на пределе возможностей, благо русские дороги оказались даже несколько лучше, чем представлялось. И чем дальше они углублялись на территорию Советской России, тем чаще встречались брошенные на обочине бронемашины, знакомые по справочникам и учебным фильмам «Т-26» и «БТ» с распахнутыми башенными люками, похожими на уши смешного мышонка из американского мультика.