Кузнец - Леонид Бляхер

Пока же он бушевал, как ни странно, наша жизнь шла своим чередом. В городах стало немного теснее, но не настолько, чтобы вызвать недовольство. За зиму мои молодцы подготовили еще пять тысяч вполне приличных и слаженных бойцов. Казна была полной, хотя и пополнялась медленнее по причине выпадения доходов от торговли с империей. Золотые и серебряные рудники поставляли металл, хотя и меньше. Нашествие маньчжуров могло начаться в любой момент.

Поскольку озимое не сеяли, после совещания решили выше по Зее посеять яровое, посадить картошки побольше. Ничего, проживем. Три сотни сильных мужчин со всеми нашими плугами и сеялками, на лучших лошадях, пахали столько, сколько могли запахать. Приходилось выжигать тайгу, расчищать участки – адова работа. В результате вспахали почти тысячу десятин нови под пшеницу, столько же под картофель. Но сажать еще рано. Сажать картофель взялись бабы и девки, тоже помощь огромная. Пока будущие кузнецы продовольственной безопасности обживались на новом месте.

Был уже апрель. Весна в этом году пришла ранняя, за все годы в Приамурье такой не припомню. Солнце начинало даже припекать в полдень. На деревьях набухли почки, вот-вот проклюнутся листы, по земле уже пробивалась трава. Дороги почти высохли. Но от маньчжуров вестей не было. Хотелось верить, что в этом году войны не будет. А может, ее и совсем не будет? И всё же, как ни грела меня эта мысль, к войне мы готовились.

Подготовленные взрывники продолжали минировать все опасные направления. На Сунгари установили наплывной мост, который перегородил реку, вполне простреливаемую пушками и пулеметами из Косогорского острога. По Амуру ставили сигнальные вышки с тем, чтобы костром можно было сообщить о нападении, вызвать подкрепление.

Чтобы подростки не скучали, их тоже решили привлечь к общему делу. На складах оставался запас самострелов с системой механического взвода. Такой самострел легко взвела бы женщина или парнишка лет двенадцати. Раздали их малышне, поучили немного. Они даже попадали с двух десятков шагов в цель. Теперь они гордо стояли на стенах вместе со взрослыми дозорными, ходили в дозор вдоль реки близ городов.

Малышню лет семи-десяти отправили помогать женщинам высаживать картошку. И не надо думать, что я такой любитель эксплуатировать детский труд. Просто в это время мальчик семи лет – уже работник. В праздности сидеть не обучен.

Моя Люда тоже нашла себе дело. Вспомнив школу деда Лавра, она бросилась организовывать что-то типа госпиталя. Сегодня там уже лечились казаки, раненные в походе за Амур. Дел хватало всем.

Но пока еще был мир, мы старались каждый весенний вечер проводить вместе. Часто просто шли вдвоем вдоль реки или по краю леса у города. Если холодало (всё же апрель – еще неуверенная весна), сидели в горнице, смотрели на реку, говорили или просто держались за руки.

То, что годочков нам было уже совсем не мало, а по здешним представлениям, так и вовсе много, на наших отношениях не особенно сказывалось. Точнее, я надеялся, что оно так. По крайней мере, Людка из реконструкторши с прибабахом превратилась в настоящую жену – добрую, любящую. Другой мне не надо. А то невероятное событие, что довелось пережить нам обоим, связывало сильнее, чем иная цепь.

Апрель заканчивался, начинался май – мой самый любимый месяц в году. В этот вечер всё было как специально. Мы с Людкой постояли на стене над утесом, полюбовались на Амур. Потом, когда повисли сумерки, прошли по городу. Народ уже располагался на отдых. Мы тоже неторопливо шли к родному, действительно родному дому.

Было немножко грустно, что в доме нас стало меньше. Андрейка сидел приказным в Косогорском остроге. Был серьезным. Казаки его уважали не только за меня, он и сам по себе был парень не промах. Машка долго отбивалась от женихов, но в прошлом годе нашла своего любого. Сыграли свадьбу. Теперь к нам только в гости заглядывает, внука приводит.

С мужем вроде бы живут ладно. Но наш дом остался нашим домом, а наш город – нашим городом.

Мы шли пешком. Важные воеводские колымаги меня никогда не впечатляли. На коне еще куда ни шло, а в возке пусть инвалиды ездят. Люди вокруг здоровались. Кажется, я не погряз во власти, как в дерьме. Хотя кто его знает. Но хочется верить, что остался человеком.

Так мы и шли неторопливо к дому. Дом наш – всё же воевода живет – стоял на площади, между церковью и приказной избой.

Уже возле самой церкви я услышал топот, а потом и крик:

– Кузнец!

Я обернулся. Ко мне бежал Трофим. Я двинулся навстречу. Явно что-то случилось. Собственно, чего гадать. Случиться могло только одно. Но надежда теплилась.

– Что случилось, Трофим?

– Богдойцы! Вестник из Косогорского острога!

Одно слово всколыхнуло всё. Только миг казалось, будет еще один светлый вечер, но слово прозвучало. Мирная жизнь кончилась. Война!