Ложная слепота - Питер Уоттс

Саша присвистнула.

— Ого. Идеальный лицедей.

— Или не вполне идеальный.

Никого не напоминает? Полагаю, они могли говорить о ком-то совершенно постороннем. Но ничего ближе к прямому упоминанию Сири Китона я не услышал за все те часы, что провел на проводе. Никто больше не упоминал обо мне даже вскользь. Статистически это было маловероятно, учитывая, что я недавно претерпел на глазах у всех. Возможно, Сарасти распорядился не обсуждать случившееся. Не знаю, почему. Но очевидно было, что упырь уже некоторое время организовывал мое общение с остальными. Теперь я забился в щель, но он знал, что я в какой-то момент начну подслушивать. Возможно, вампир по неизвестной мне причине не хотел, чтобы мои наблюдения оказались… загрязнены…

Он мог просто отключить меня от КонСенсуса. И не стал. Значит, все еще хотел держать меня в курсе.

Зомби. Автоматы. Сраный разум.

Хоть раз в грёбаной своей жизни пойми что-нибудь.

Он это мне сказал. Или не он. Когда напал.

Пойми, от этого зависит твоя жизнь.

Словно оказывал мне услугу.

А потом оставил меня в одиночестве. И остальным, очевидно, то же наказал.

Ты слышишь, Китон?

И не отключил меня от КонСенсуса.

* * *

Века медитации на пупок. Тысячелетия онанизма. От Платона к Декарту. К Докинсу. К Ранде. Души, и агенты-зомби, и квалиа.[78]Колмогоровская сложность.[79]Сознание как божественная искра. Сознание как электромагнитное поле. Сознание как функциональный кластер.

Я исследовал все.

Вегнер полагал сознание пояснительной запиской для мозга. Пенроуз слышал его в щебете ручных электронов. Норретрандерс утверждал, что сознание — иллюзия; Кязым считал его протечкой из параллельного мира. Метцингер вообще отрицал его существование. ИскИны заявили, что раскрыли его тайну, а потом добавили, что не могут нам ее объяснить. Гёдель[80]был в конечном итоге прав: система не может до конца познать себя.

Даже синтеты не смогли ее упростить. Несущие балки не выдерживали нагрузки.

И все они, как я начинал понимать, упустили главное. Все эти теории, все бредни, опыты и модели пытались показать, что есть сознание: никто не объяснял, на что оно годится. Зачем бы? Очевидно, сознание делает нас теми, кто мы есть. Оно позволяет нам видеть красоту и уродство. Поднимает нас к царственным высотам духа. О, иные дилетанты — Докинз,[81]Кио, редкие фантасты-халтурщики, достойные только забвения, — временами интересовались «почему»: почему не биологический компьютер и не более того? Почему неразумные системы должны по сути своей уступать разуму? Но голоса их терялись в толпе. Ценности нашей личности были слишком самоочевидны, чтобы всерьез подвергать их сомнению.

Но сомнения оставались — в мозгах лауреатов, в смятении каждого озабоченного юнца на планете. Или я химия дрожащая? Или я магнит эфирный? Я — больше, чем мои глаза, мои уши, мой язык; я — маленький человечек за ними, я то, что выглядывает изнутри. Но кто, в свою очередь, смотрит его глазами? К чему сводится система? Кто я? Кто я? Кто я?

Что за дебильный вопрос? Я мог бы ответить на него в одну секунду, если бы Сарасти не заставил меня его вначале понять.

* * *

Пока мы не потеряемся, мы не находим себя.

Генри Давид Торо[82]

Позор выпотрошил меня, вытряс. Мне было все равно, кто меня видит. Наплевать, в каком состоянии. Сутки напролет я парил в своей палатке, свернувшись клубком и дыша собственной вонью, покуда остальные корпели над заданиями, которые доверил им мой мучитель. Аманда Бейтс, единственная, хотя бы символически запротестовала против того, что делал со мной Сарасти. Остальные опустили глаза, проглотили языки и подчинились приказу — из страха или из равнодушия, не могу сказать.

Это мне тоже стало безразлично.

В какой-то момент шина на моем предплечье разошлась, словно вскрытая устрица. Я подкрутил люмины ровно настолько, чтобы оценить работу; заштопанная ладонь зудела и лоснилась в сумерках, и от запястья наружу пролегла слишком длинная, слишком глубокая линия судьбы. Потом — снова в темноту и неубедительную, мрачную иллюзию безопасности.

Сарасти хотел, чтобы я поверил, ему казалось отчего-то, что унижение и мука достигнут этой цели, что, сломленный и опустошенный, я останусь пустым сосудом, который можно будет наполнить, чем придется. Разве не в этом классический способ промывания мозгов — сломить жертву, а потом склеить осколки согласно выбранному тобой чертежу? Может, он ожидал, что меня охватит стокгольмский синдром,[83]а может, его действия подчинялись плану, непостижимому для простого мяса.

А может, он просто спятил.

Упырь сломил меня. Он представил свои аргументы. Я прошел по его следу из хлебных крошек через КонСенсус, через «Тезей». И теперь, всего за девять дней до Выпускного, я был твердо уверен в одном: Сарасти ошибался. Не мог не ошибиться. Я не знал, в чем, но знал твердо. Сарасти ошибался.