Лучший экипаж Солнечной - Олег Дивов

— Думаешь, там, внизу, нормальная жизнь? — спросил Рашен. — Сомневаюсь. Если там все ОК, откуда такой громадный конкурс в десант?..

— Вот именно! — воскликнул Боровский.

Рашен тяжело вздохнул.

— Не по душе мне все это, — признался он. — Ох не по душе!

— Это от того, что вы русский, драйвер. Вам положено.

— Что мне положено, ты, антрополог хренов?!

— Ого, какие слова! Вам положено, чтобы все на свете было не по душе, вот что вам положено.

Рашен задрал глаза к потолку и медленно пробормотал себе под нос какие-то русские слова.

— И нечего ругаться, — сказал Боровский примирительно. — Может, выпить хотите? Я знаю, у вас, у русских, серьезные решения только со стаканом принимаются.

Рашен покосился на старпома и агрессивно выпятил челюсть.

— Ты меня разозлить хочешь, да? — спросил он.

— Очень, — честно сказал Боровский. — Шеф, как я рад, что Бобби начал этот разговор!

— Скорее этот еврейский заговор. Чего тебе надо, Жан-Поль? Чтобы группа F огнем и мечом привела человечество к счастью?

— Очень даже может быть.

— Твой Рабинович пообещал нам месяц.

— Почему это он мой Рабинович? Он такой же мой, как и ваш. Что значит — пообещал месяц?

— Если группа F не добьется реабилитации мирным путем и нам придется доказывать свою правоту силой, Бобби целый месяц будет ползти от Пояса к Земле. Если увидит, что наша берет, еще притормозит. А если… Ну ты понял. Все равно у нас будет месяц, и мы сможем уйти на Венеру.

— А сыграть на нашей стороне?

— Это для него слишком. И потом, ему надо беречь силы. Если нас разобьют, драться с чужими будет он.

— Хороший коп, — признал Боровский.

— А я что говорю? Конечно, хороший. Только ругается через два слова на третье.

— Ну мы им дадим копоти! — воинственно заявил Боровский. — Уж за месяц-то…

— Я не уверен, что мне этого хочется, — сказал Рашен.

— Вам захочется, — пообещал Боровский. — Вы, главное, почаще думайте о том, что у вас на родине диктатура олигархического капитализма.

— У меня на родине одни развалины, Жан-Поль, — сказал Рашен, и в голосе его вдруг зазвенела тоска. — От моей родины остался только пепел. Мы заслонили вас собой, и нас больше нет.

— А как же Франция? — напомнил Боровский. — Вы же коренной парижанин, шеф. А Канада, а наш Ванкувер? Да ну вас, честное слово…

— Да, Ванкувер… — вздохнул Рашен. — Сколько там зелени, помнишь? Фантастика. А я, между прочим, видел однажды настоящего дикого оленя. Ездил с семьей на экскурсию. Игорю было лет пять, Ольга… Тьфу!

— Вы ведь так с ней и не поженились? — осторожно спросил Боровский.

— Я же военный астронавт, — сказал Рашен горько. — Сегодня мужик, а завтра труп. В порыве любви она на многое была готова, тем более что в кои-то веки встретились два здоровых русских человека. А потом оказалось, рожать она хочет, а замуж — ни в какую. Знаешь, в общем-то, я был не против. Я ее понимал. Нормальные условия для воспитания ребенка, чтобы деньги, чтобы отец всегда рядом… Только вот Игорю достался чересчур богатый отчим. Вырастил взбалмошного капризного мальчишку.

— Это вы ему простить не можете, что от вас отрекся, — сказал Боровский. — А знаете, почему он так поступил? Я скажу. Ему, как и многим, очень не нравятся порядки на Земле. На Земле, которая убивает тысячи колонистов только за то, что они хотят жить по справедливости.

— Ишь ты, как завернул! — восхитился Рашен.

— По-моему, убедительно, — скромно заметил Боровский.

— Mudak ты, Жан-Поль, — сказал Рашен.

— Сами вы мудак.

— Ты неправильно переводишь. Русский mudak и английский мудак — совсем разные вещи. По смыслу близко, а интонация другая. То, что ты сказал, по-русски будет hui. Это всего-навсего член, причем в очень грубом варианте. А вот mudak… — Рашен мечтательно закатил глаза. — Хороший был у нас язык, Жан-Поль. Глубокий. Богатый. Красивый. Был да сплыл.

— Не нравится мне ваше настроение, драйвер.

— Мне тоже, Жан-Поль.

— Неужели вам не надоело плясать под чью-то дудку? Неужели, если мы придем на Землю и нас там реабилитируют, вы им все простите? Эту жуткую подставу, что — забудете?!

Рашен сделал неопределенное движение глазами.

— Какой-то сраный Рабинович его пожалел, и он уже счастлив! — заявил Боровский в пространство. — И всех уже простил!

— Был у нас такой писатель Лео Толстоу, — сказал Рашен. — Я, правда, его не читал, но читал о нем. Этот деятель так отчаянно пропагандировал христианское всепрощение, что ему запретили в церковь ходить. В итоге он проиграл свою войну и помер совершенно один, старый и больной.

— Это вы к чему? — не понял Боровский.

— К тому, что сейчас об общественном благе печется Совет Директоров. И если появится кто-то, кто болеет за общество еще сильнее, его с Земли вышибут. Ты хочешь помирать в одиночестве, Жан-Поль?

— Я, — сказал Боровский гордо, — никогда не помру в одиночестве.

— Еще бы! — усмехнулся Рашен. — Вас, евреев, как тараканов.

— Да идите вы! Я не об этом…

— Знаю, Жан-Поль, — сказал Рашен очень мягко. — Я просто хотел объяснить, что, если мы ввяжемся в драку, у нас не будет права на проигрыш. Группа F все еще очень сильна. Война с нами подорвет земную экономику. Неважно, кто победит, мы или Совет Директоров, там, внизу, развалится все. И при нынешнем общественном устройстве Земля просто не выживет. А если выиграем мы — что мы будем делать, Жан-Поль? Мы обязаны предложить людям пути выхода из кризиса. Обязаны все разрушенное перестроить по-новому. Мы взвалим на свои плечи руководство огромным миром. Но куда мы его поведем? Есть у тебя позитивные идеи на этот счет? Экономическая программа? Политические лозунги? Идеологическая база?

— У меня есть очень большое желание сделать людей свободными от монополий. И нечего вешать мне лапшу на уши. На хрена нам лозунги? Народ сам разберется.

— Народ сам не может ничего, — отрезал Рашен. — Его за последние сто лет до такой степени развратили, что он теперь может только жрать и трахаться. За него же все решают! Абсолютно все! Ни о чем не надо думать! Я однажды прикинул: отчего в космосе так много толковых и сообразительных людей. Знаешь, отчего? Здесь нужно тренировать мозг, если хочешь остаться в живых. А на Земле это уже ни к чему.

— Так заставьте их! — крикнул Боровский. — Вы сами говорили — от войны там все развалится! Тогда им придется думать, чтобы выжить!