Исход - Олег Маловичко

— Употребляешь, хлопчик?

— Не особо.

— Хорошая штука, если меру знать.

Танька, так он обращался к девушке, поставила миску с квашеной капустой, нарезала туда лук, бросила клюквы, залила постным маслом; хотела нарезать крупными кольцами мятые, хрусткие соленые огурцы, но Макарыч прогнал, махнув рукой.

— Кто ж огурцы режет, дура. Два года в городе, пропала девка.

Алишер усмехнулся — не словам, а новому неожиданному состоянию, в котором были Макарыч и баня, водка и огурцы, и дура Танька. Макарыч еще налил, а когда выпили во второй раз, закрутил горлышко.

— И хорош. Значит, спать будешь в сарае, Танюха покажет, постель даст. Друзья твои подойдут, все расскажут. В двух словах, порядок такой, хлопчик — с утра встаем и пашем. Веди себя как человек, и с тобой будут по-человечьи.

Кроме Алишера, работников было восемь, семь парней и одна девушка, Инга, высокая, худая, с соломенными волосами и веснушчатым вытянутым лицом. В движениях и речи была плавной, здесь ее называли тормознутой и наказывали чаще остальных.

Обращались как со скотиной. Не издевались, не били без нужды. Все, кроме Инги, жили в сарае. Вдоль стены — двухъярусные нары, сколоченные недавно, смола не затвердела.

Вставали с рассветом. Глотали завтрак из водянистой каши и хлеба, запивали жидким, без сахара чаем.

Алишер с двумя молчаливыми молдаванами работал «на фундаменте». Это был разрытый рядом с сараем котлован шириной девять, длиной четырнадцать метров. После завтрака Али включал бетономешалку, облепленную окаменевшим раствором и похожую на отложенное драконом в грязь яйцо, подтаскивал мешки с цементом, и подвозил на тачке песок. Он отгрыз лопатой у пирамиды изрядный кус, и Макарыч, проходя мимо, чесал щеку, бурча, что придется брать еще самосвал.

Алишер вливал в зев бетономешалки воду, бросал песок и цемент. Чтобы день шел быстрее, воображал, что воюет с чудищем, каждой брошенной лопатой затыкая ему пасть. Вода обращалась мутной жижей, потом густела, становясь похожей на серое тесто, и плеск жидкости сменялся хлюпающим звуком.

Отдыхали десять минут в два часа. Молдаване садились на землю, обняв колени руками, и смотрели в точку, и всей разницы между ними было, что один курил, второй — нет. Первого звали Стефан, второго — Мирча, но Алишер не мог усвоить, кто есть кто, и думал, они сами не уверены. Пытался разговорить — отвечали односложно, без охоты.

Трое работали в поле. Двое были подмосковными алкашами, из недавно опустившихся. Им не нравилось у Макарыча, но здесь была крыша над головой, давали есть и иногда наливали, и это был не худший из возможных вариант. Третий был Игорь Терехов, рекламщик из Москвы, примерно тридцати лет. Загорелый, длинные волосы расчесывал на пробор, подвязывал тесемкой. Дважды пытался бежать, и оба раза его ловили и били во дворе прутьями. Долго, освежаясь в тени квасом, — пока отдыхали, давали прутья Мирче и Стефану, и они тоже били. В третий раз, сказал Макарыч, поймаю — убью.

— Не убьет, — шептал Игорь Алишеру тихо и горячо. — Он через меня других учит. Все смотрят на мою спину и ссут. У Макарыча кругом — сваты, братья да друзья. Я первый раз до ментовки добежал, спасите говорю, у вас тут рабство в деревнях. Поржали и сюда отвезли.

— Опять побежишь? — спрашивал Алишер.

— Когда все готово будет. Все-все. Знаешь, для чего фундамент строим? Для других рабов. Макарыч еще землю присматривает. А беженцев — пруд пруди. Сейчас еще он ловит, а скоро сами приползут. За краюху работать будут.

Зятя Макарыча, Танькиного мужа, звали Малым. Он был невысок и белобрыс, и лицо его было недовольным. Был грубым и любил орать. Надо было наказать кого-то — звали Малого. Не Макарыч — он бы их чаще бил.

Инга жила в доме, на первом этаже. Занималась кухней, хозяйством, курами и свиньями. Татьяна била ее и ругала. Инга на ругань хмурилась.

У них был свободен один час, с девяти до десяти, от ужина до отбоя. В этот час Инга мыла посуду. Али ей помогал.

Она жила здесь с конца июня. Муж говорил, пока нет работы и вся эта кутерьма в Москве, могут отдохнуть, как давно хотели, вдвоем, с лодкой и палаткой. Нашли поляну на берегу, у леса. Плавали, купались, и он рыбачил, пока она варила на костре кофе.

Потом навстречу их лодке по реке прошла моторка, где сидел Малой. Он посмотрел на них тяжело и недружелюбно и не ответил на приветствие. Его лодка ушла, и успокоилась вода, растворив пенный след, а супруги захихикали, и муж изобразил Малого, нахмурившись и надув губы.

Малой и Макарыч пришли на следующий день, мужа убили, а ее забрали.

— Витя пытался с ними разговаривать, а они вязали нам руки. Почему мы их слушали? Надеялись обойдется. Губит не страх, а надежда, что обойдется.

Малой поселил ее на первом этаже и на третью ночь стал с ней жить. Танька ревновала и плакала. Инга бежала, но сразу поймали. Малой обиделся. Говорил с ней всю ночь и плакал. Он ей открылся, а она его предала.

— Я бежать хочу, — прошептал Алишер, — пойдешь со мной?

Он не знал, зачем врал. Он не собирался, но что-то нужно было сказать, а говорить, что все наладится, глупо, вот он и сказал, что бежит.

Инга кивнула, медленно, боясь быстрым движением спугнуть сказанное.

— Куда?

— Есть место. Километров двести.

Ложь обросла мясом и перестала быть ложью. Он взял ношу и должен был тащить.

После отбоя свистнул Игорю и спросил, не присоединится ли.

— С ума сошел? Она тормознутая! Она тебя свяжет по рукам и ногам — раз, Малой ее не найдет — не успокоится — два.

— Ты же хотел бежать.

— Когда все готово будет. Все-все, понял? Может, в сентябре. Может, перезимовать придется. Надо все распланировать.

Наступила среда, и их разбудил рев. Они сгрудились у узких окон и в сером утреннем свете увидели, как Татьяна, босая, тряся грудями, животом и задом бегает в белой комбинашке по огородам, а Малой, в майке и блеклых трусах, идет за ней с ремнем и лупит бляхой. Когда нагнал улепетывавшую на четвереньках Таньку и зажал ногами ее бока, так, что оба стали похожи на лошадь и привставшего в стременах седока, и начал хлестать ее по спине и по заду, Макарыч крикнул:

— Хватит! Хорош, в дом…

Малой пошел к дому, высматривая, чтобы не наступить на морковь. Танька, отдышавшись, рванула за ним и обняла сзади ноги. Малой оттолкнул жену, наклонился над ней и выматерился.

Когда Инга вышла из дома, на ее правой щеке был закрепленный полосками пластыря бинт, и казалось, к ней прилип брошенный и расплющенный ударом снежок. Она вынесла белье, на котором виднелась кровь, и замочила в тазу.

В перекур рассказала, как на рассвете к ним прокралась Танька и стала резать Инге лицо, суке, чтобы не была такой смазливой. Слава богу, только щеку покарябала.