Последний князь удела. "Рядом с троном – рядом со смертью" - Дмитрий Дюков

Сын мурзы рода Барын Байкильде задал старому рязанцу пару наводящих вопросов, потом заявил:

— Одни простые чабаны да домашки в побитом войске шли, настоящих воинов так легко не разбить.

— А куда ж наездники Крымского улуса подевались, что в сёдла уж только бедняков да детей рабов сажают? — иронично осведомился Бакшеев.

— В прошлом годе неудача великому хану Кази-Гирею вышла, видать, этим летом бии не послали свои войска на Москву, — пожал плечами мурзёнок.

— Может, растерял удачу крымский царь? — посмеиваясь, спрашивал Афанасий.

— У достойного повелителя победа имя прославляет, а пораженье — дух укрепляет. Над всеми рок властен, судьбу не обмануть, — парировал неплохо образованный Байкильде и прочёл стих на татарском языке.

— Слово-то крымского властителя Кази-Гирея, прозванного Бора, — сообщил Габсамит-Осип и перевёл рифмованные слова:

Назиданье это ты запомни, хан.

Все на свете — гости, а покой — обман.

Перед этим светом впредь не заносись,

Силою пред слабыми лучше не гордись.

Рок — непобедимый в семь голов дракон,

Время человека поедает он.

Множество пророков ядом отравил;

Праведникам многим головы затмил.

Многим падишахам он поставил «мат» —

Ты «коня» не властен переставить, брат.

Как сказал однажды мне один поэт,

Да пребудет радость с ним на много лет:

«Миром не насытишь душу храбреца.

Время не насытит храбрые сердца».

Ты не верь наряду пышному судьбы,

Львы с судьбою бились, где теперь они?

Ты судьбе неверной не вручай души,

Не блуждай в потемках, не ищи в глуши.

Только нерадиво дни не проводи,

Силы есть покуда, воля есть — иди!

В этом стихотворении наличествовала изрядная доля здравого смысла, и уездный окладчик перешёл к пересказу новостей с других фронтов.

— Казаки с Дона да ногаи заволжские Урусмаметевы пощипали летние крымские кочевья, посчитались донцы за весеннее разорение юртов и зимовищ своих. Да гребенские юртовщики с малокабардинскими черкесами ходили под Темрюк,[125]посады там сожгли, многих побили да полонили. С ними князь Андрей Старко-Хворостинин о прошлом годе на шевкала Тарковского ходил, да, сказывают, и сызнова поход на Тарки готовят. На свейской войне совсем чудные дела творятся. Корела стоит выжженная, не стали немцы свейские острог поправлять, все силы оне к Олав-крепости собрали.[126]Сидит в ней лихой атаман Корела с пятью сотнями храбрецов, да не токмо отбивается, а и сам водою набеги учиняет. Из-за морового поветрия землёй полки не ходят в ругодивскую землю. По повелению великого государя Фёдора Ивановича из-под Копорья плавные рати с воеводами Жировым-Засекиным да Путятиным на заморские свейские края ходили.

— Что ж вы так задержались с возвращением? — обратился я к уездным дворянам.

— После того как крымцев погромили, ходили с черниговскими воеводами на киевские места. Острожек литовский сожгли, коей они на нашей украйне выстроили, да до Днепра все поветы[127]повоевали, — опять за всех ответил Бакшеев.

— Зачем Киевщину-то разоряли? Польша вроде пока не враг нам? — такая география военных походов меня неприятно поразила.

— Гайдуки Вишневецких на наших рубежах разбойничали, крестьян на магнатские сёла сманивали, да за Воронеж с каневскими черкасами стоило счёты свести, вот и отплатили сторицей, — довольно улыбнувшись, пояснил Афанасий.

При всей крайней религиозности местного населения, христианский принцип подставлять щёки тут явно не прижился. Возможно, оттого страна и росла вширь, а не съёживалась, как шагреневая кожа.

Вернулись люди, посланные справиться о благонадёжности английского купца Джакмана. Их ответы ввергли меня в изумление. Со слов приказчиков сольвычегодских купцов Строгановых и московских гостей Юдиных, с этим купчиной стоило вести дела. Правда, советовали торговые работники с сим иноземцем ухо держать востро, да договариваться до мелочей, больно уж хитёр. Но слово «хитрость» в устах русских торговцев являлось синонимом купеческой доблести.

Главный агент Английской Московской компании Христофор Гольме советовал своего соотечественника ковать в кандалы и отправлять к Новым Холмогорам. Там его должны были выслать на родину, где его, несомненно, ждал суровый суд. Насколько я понял, вся вина Джакмана заключалась в торговле, нарушающей компанейскую монополию. Гольме обещал, что по поводу этого «самозванца», так он его именовал, уже послано письмо от королевы Елизаветы к царю Фёдору Ивановичу. Согласно этому посланию, английское правительство требовало высылки всех конкурирующих с Московской компанией иноземных купцов. Монополистов я и в прошлой жизни не любил, поэтому послал гонца к Беннету Джакману, прося прибыть его для дальнейших переговоров.

В конце лета проводилась инвентаризация ценных ресурсов, собранных за сезон в лесах. Помимо пары десятков лекарственных растений заготавливали и кору корня бружмеля. Результаты меня удручили: собрали всего около пятидесяти пудов, а ободрали все рощи в округе нескольких вёрст от города. Учитывая, что этому кустарнику для образования более-менее приличных размеров корня требовалось расти более десяти лет, перспективы у промышленной добычи такого сырья для изготовления резины не имелось никакой. Собственно, то, что каучук можно извлечь из какого-то тропического растения, я знал, только вот из какого, вот в чём вопрос. Вспомнились мне рассказы родного отца, как его в молодые годы заставляли выращивать какой-то каучуконосный одуванчик. Вроде это стратегическое растение имело то ли крымское, то ли среднеазиатское происхождение, от него вроде тоже заготавливались корни. В общем, проблема в ближайшее время не решалась, а для лабораторных опытов хватало сырья, извлечённого из коры бружмеля.

Сразу после старорусского Нового года, наступившего первого сентября, в Углич приехал гонец-татарин из Бежецкой пятины, испрашивающий разрешение на приезд в гости царевича Ураз-Мехмета со своим старым советником Карачи, да с ними Янши мурзы Сулешова. Согласие мной было немедленно высказано, Ждану я поручил встретить приезжающих знатных татар самым почётным образом. Этим же днём ко мне подошёл хмурый Бакшеев и попросил оказать ему милость. С просьбами старый воин ко мне никогда прежде не обращался, и я заранее согласился пожаловать ему всё, что бы он ни захотел.