Крик родившихся завтра - Михаил Савеличев

И правда – немного. Только попробуй догадайся, о чем Демон Максвелла толкует. Он как радио – на своей частоте.

– Счастливого пути, – рукой машет.

А дальше сидит Настюха Шприц (ей в ухо). Как есть в спортивной одежке – темный низ, белый верх. Трезвая. Не добрались братья Аяксы до нее на башне. Голые коленки от холода покраснели.

– Ничего, – растирает их руками, – я не мерзлявая, потерплю. Ведь недолго осталось?

Совсем недолго, гладит ее по волосам Надежда. Снимает пиджак и накидывает ей на плечи.

– Спасибо, – хлюпает носиком. Запахивается поплотнее.

Они все здесь. Знакомые и незнакомые. Известные и полузабытые.

Сидят на ступеньках, иногда по двое, по трое. Стоят у перил и смотрят на горы. Или, перегнувшись, разглядывают блестящие шары. В школьной форме, в спортивной форме, в платьях и рубашках, ночных пижамах, а некоторые и вовсе нагишом.

Мы поднимаемся, а они смотрят на нас. Подвигаются, освобождая место. Шепчутся. Машут.

Закат причудливо пятнает их, кого-то ярко освещая последними лучами, кого-то погружая в тень. Одна такая тень стоит в полном одиночестве. Целых пять ступеней только для нее. Словно все отодвинулись, освобождая место.

Почему-то я сразу понимаю – кто это.

– Как делишки у мартышки?

Знакомый до дрожи голос. Как же так? Ведь мы видели собственными глазами!

– Какое это имеет значение?

Она поворачивается к нам, оставаясь облитой тьмой, как эскимо шоколадом.

– Вообще-то, я прощение хотела попросить.

Молчит. Но Надежда ждет. От вида ее голой спины мне самой зябко. Я-то мерзлявая.

– Такова моя способность, – говорит. – Как это у них называется?

– Недокументированная, – говорит Иванна.

– Вот-вот. Ходячий угнетатель, – хихикает. – Угнетаю чужие способности. Мне даже в фамилии специально две буквы изменили, чтоб никто не догадался. Поэтому всё так долго получилось. Почти поздно.

Надежда шагает во тьму. В каком-то мультфильме дракончик попадал на шоколадную фабрику и падал там в чан с шоколадом. Был зеленый, стал черным. Я хочу ступить вслед за ней, но дурацкое воспоминание крутится в голове, и пока я его не додумаю, рука будет крепко держаться за перила. Тени сливаются.

– Я не хотела, но такова моя природа.

Отпусти ее, хочется крикнуть, отпусти! То ли той, во тьме, то ли собственной руке.

Но вот Надежда возвращается. И я задыхаюсь. На ней нет ничего. Только кожа. Она не обращает внимания. Так мне кажется. Голые ноги перешагивают со ступени на ступень.

– Ты простудишься.

Хоть одно разумное слово от Иванны. Зато ее уже не перепутать с мальчиком, хочется пустить шпильку.

На нас продолжают смотреть. Теперь совсем незнакомые. Иногда глаз натыкается на нечто совсем уродливое. Перевожу взгляд на Надежду, но потом вновь возвращаюсь к ним. А однажды, когда такое случается в несчетный раз, на ступеньках никого не оказывается.

9

Спираль стянулась в площадку, открытую ветрам.

Решетчатая ограда в человеческий рост. Огромные цилиндры, похожие на катушки ниток, только на них наматываются блестящие штуки, на которых висят шары. Катушек много. Они разбросаны по площадке там и тут. Ветер воет в отверстиях. Ужасно холодно. Свет сильнее. Он поднимается снизу, наполняет воздух. Я боюсь. На негнущихся ногах иду сквозь лабиринт катушек. Можно заплутать, но передо мной Надежда. Она будто светится сама. Смотрю на ее спину, плечи, всё остальное. Иду до тех пор, пока лабиринт не кончается, и останавливаюсь.

Мне казалось, что после Фудзи ничему не смогу поразиться. Но тут!..

Мы на вершине башни, и великий город простирается у наших ног. Он окутан огнями, которые вспыхивают и переливаются. И я сначала не понимаю – откуда, что, но вот огни слегка пригасают, но лишь для того, чтобы со всех сторон проросли новые переливчатые сферы.

Ханаби.

Единственный город на планете, который освещается ханаби. Это похоже на фейерверки. Но так можно солнце сравнить с лампочкой. Огненные шары всех расцветок расплываются волокнистыми тучами. Свет пульсирует в венах и капиллярах атмосферы. Регулярность кварталов нарушается пушистыми шапками садов.

– Ты видишь? – ничего глупее спросить не могу. И не хочу.

Вижу, Надежда берет мою руку. Он прекрасен.

– Он красивее, чем… – запинаюсь. Почему-то хочется сказать – чем даже ты, но есть в такой правде неуклюжесть и обида. – Я не думала, что он такой. Сколько раз мы слушали необыкновения, но увидеть один раз…

Всматриваюсь в бамбуковые небоскребы, вижу огромную площадь Цукидзи, залив, спокойную гладь которого взрезают спины огромных кашалотов. Новая вспышка ханаби изгоняет с глубоких улиц остатки теней, и я вижу токийцев, идущих по своим делам, в ярких кимоно с живыми рисунками. Они не обращают внимания на окружающие чудеса.

– Мы должны туда попасть, мы должны обязательно туда попасть, – говорю. – Я хочу там жить.

Всё очень просто, Надежда делает шаг к краю площадки, нажимает рукоятку и распахивает дверцу.

Делаю шаг. Еще. Страшновато. Кружится голова. Неужели только так? Не переспрашиваю, потому что знаю – только так.

– Держи меня, – поворачиваюсь к Надежде и на мгновение умираю. Всё вижу. Всё слышу. Но ничего не могу сделать.

10

Иванна размахивается короткой палкой и бьет Надежду по животу. От удара Надежда переламывается, отлетает, валится на бок.

– Куда собралась? – выдыхает Иванна. – Наши с тобой дела еще не кончились.

Бросает палку и раздевается. Путается в одежде. Отпинывает ворох. Ветер теребит сброшенное платье. Будто там кто-то спрятался. Чужой.

Подбирает палку и идет к Надежде.

– Разве ты их простила? – палка ударяет по ближайшей катушке. Та звенит. Раскатисто. Словно колокол. – После всего, что они сотворили с тобой? Украли тебя? Лишили семьи? Обманывали? Ставили опыты? Ты всё им прощаешь?!

Надежда шевелится, пытается приподнять голову.

Иванна идет не прямо. Она похожа на волка, который обходит смертельно раненную добычу, но еще не готов к последнему прыжку.

– Значит, всё напрасно? – Иванна разворачивается и с силой лупит по очередной катушке. – Всё коту под хвост?! Ты же их видела. Всех. Каждая попытка – создать новое, искалечив старое. Думаешь, им легко? Быть глиной в руках эволюции? Неопытных и неуклюжих. И ради чего? Чего?

Надежда пытается встать, но руки скользят.

Иванна уже над ней. Заносит палку, но опускает. Наклоняется.

– Всё ради тебя, Надежда. Ты – спусковой крючок. Забавно, да? Почему природа решилась обойтись без астероида? Или кометы? Бах – и кончено. Обновленная Земля для обновленного разума. А тут такие сложности. Миллионы воль толкали историю к коммунизму. А одна воля, от которой всё зависит, отказывается сделать последнее усилие.