Подлинная судьба адмирала Колчака - Олег Грейгъ

В большевистских документах и характеристиках, когда пишут о моральной стойкости коммуниста, обязательно подчеркивают его верность семье. Конечно, если у коммуниста случаются связи с женщинами на стороне, это не находит отображения в таких официальных документах. Разве что коллеги могут позлословить, что руководитель имеет слабость к дамскому полу… Глеб Иванович не считал свои отношения с очень красивыми, броской, яркой внешности дамами своей слабостью. Ему дано было предчувствовать Женщину. Он не искал встреч: в одночасье накатывало какое-то необъяснимое, невероятное вдохновение, за которым непременно следовала встреча с одной из самых красивых дам (было ли то в дореволюционном Санкт-Петербурге, в большевистском Петрограде или в Москве.) Для тех, кто хоть отчасти был причастен к организации встреч с таинственными и очаровательными дамами, казалось, что на одного мужчину их многовато. Но Глеб Иванович знал и помнил, пожалуй, до конца своей жизни каждую свою пассию, их имена, происхождение, черты лица, особенности внешней и внутренней физиологии. Каждую из них он любил не повторяясь. Он также был неодинаков с каждой из них, как каждая из них не была похожей на другую. Ни одну из них Глеб Иванович не относил к категории падших, развратных женщин, все они были прекраснейшей потребностью его неординарной души.

Зато потом, после смерти Бокия, его недруги станут говорить, что он не пропускал ни одной юбки, был неразборчив в связях, извел свою жену и довел до сумасшествия дочь. Гнусная клевета на человека, который наряду с русской дворянской кровью имел еврейскую кровь и был евреем по матери и — искренне ненавидел самих евреев… впрочем, как ненавидел и гоев…

Ему сложно давать какие бы то ни было оценки; таких уникальных людей на Земле было немного. Людей, в предсердья которых сам Сатана влил густую, липкую, разлагающуюся, с трупным привкусом ненависти жидкость… людей порочных, слепо уверовавших в свою мессианскую роль… людей, прокладывающих кровавую дорогу в finis человеческого бытия.

Глеб Иванович сотворил то, что даже не каждому дано представить, не то что осуществить: с чисто дьявольской изощренностью он подобрал свой аппарат Спецотдела, заполучил самых одаренных ученых России, которым сломал психику, разрушил их восприятие жизни, поколебал веру в божественный разум и тем самым принудил поверить в то, что только они — умники, превращенные в зомби, — вершат на земле адскую справедливость, создавая средства массового изуверского уничтожения русских и, одновременно, всего рода человеческого!

Ученые, работавшие у Бокия, были превращены им в послушное орудие дьявольщины. Но то, что с ними сотворил Бокий, говорит о его титаническом мозге, об особой сущности его характера. Словно он состоял из двух жизней, двух сущностей: в одной — он обладал, казалось бы, человеческой душой, дозволяющей ему сопереживать, любить и вопрошать о красоте; в другой — в нем властвовала внеземная мрачная суть, которой неважно, сколько уничтожено живых существ, сколько изувечено психик и сколько родится новых детей, чьи мыслительные структуры будут нарушены, и оттого, вырастая, они, эти дети, никогда не смогут воспроизводить разумных потомков…

В кабинет Глеба Ивановича осторожно постучали, он разрешил войти, нажав кнопку на столе. Получив сигнал, вошли официантка, а вслед за ней адъютант. Было время ужинать. Однако Глеб Иванович отмахнулся, сказав: уберите. Аккуратная молодая женщина в белом передничке удалилась, и адъютант доложил:

— Специальный поезд прибыл. Особняк за городом приготовлен. Поезд подойдет к Москве примерно через 4 часа.

Бокий вызвал автомобиль и направился в особняк, находившийся на территории его Спецотдела в Кучино. По пути остановились у старинного московского дворянского дома (теперь, при Советах, в подобных домах размещались коммунальные комнаты, в каждой из которых ютилось по 4–6 человек).

Взглянув на наручные часы, Глеб Иванович вышел из машины, за ним ступил его адъютант, удалившийся, как только Бокий ему кивнул. А через короткое время адъютант уже спешил обратно, сопровождая вышедшую с ним из старинного дома даму.

Прекрасная юная незнакомка была одной из прямых наследниц известного в России рода князей Глинских. Два года назад в голодной, замерзающей Москве с ней произошло обыденное по тем временам несчастье: чекисты выселили ее из особняка предков, выбросив на улицу, как поганого, никому не нужного, изможденного котенка. Девушка наверняка бы замерзла в ту морозную ночь, прижимаясь в ужасе к стене некогда принадлежавшего ей дома. Однако проходивший военный патруль доставил ее в комендатуру.

Комендант был пьян и только-только выпроводил из спальни очередную проститутку. Увидев новенькую, он приказал солдатам содрать с нее одежу, те споро выполнили приказ, и, не успев опомниться, девушка уже оказалась голой, брошенной на чужую кровать.

— Да я же тебя знаю, — хохотнул ей в лицо пьяный мужчина. — Это мы ж твоих родителей расстреляли в конце декабря 17-го. Подросла-а…

Потом, наверняка что-то вспомнив и придя до некоторой степени в себя, комендант распорядился:

— Если хочешь жить, с этой минуты будешь моей женой и… это… забудь, что ты из князей. А не согласна… это… выброшу через окно на мороз.

Его мерзкое хихиканье поставило точку в красноречивом монологе. На следующий день их расписали, а спустя полгода сотрудники Спецотдела доложили Глебу Ивановичу, что у такого-то коменданта в женах ходит княжна Елизавета Сергеевна Глинская. Глеб Иванович приказал доставить семейную пару.

Когда они вошли, он сидел за столом, но, подняв глаза, встал, изящно подошел и, обращаясь только к молодой женщине, сказал так, что заныло сердце:

— Так вот вы какая, ваша светлость. Расскажите мне, каким образом вы стали женой этого кретина.

Какое-то мгновение, изумляясь, она соображала, но так же неожиданно для себя, исходя из опыта чудовищных месяцев, вдруг прозрела, что наметился какой-то просвет и что наконец-то появился реальный шанс размазать изувечившего ей жизнь ублюдка. Она вежливо спросила, как нужно обращаться к хозяину кабинета. Тот представился. Молодая женщина, наивно распахнув глаза и пряча лукавство в уголки милых губ, отчетливо произнесла:

— Глеб Иванович, я лучше покажу, как это случилось.

Ну а дальше… дальше она стала раздеваться. Глеб Иванович не выказал никаких эмоций, однако с интересом наблюдал, как красиво снимает она белье. Оставшись лишь в панталонах, она произнесла, прикрывая руками обнаженную грудь:

— А потом по его приказу меня бросили на постель.

Она оглянулась вокруг, словно ища ложе, а Глеб Иванович, подойдя к ней и наклонившись, шепнул:

— Пожалуйста, оденьтесь, ваша светлость.

Затем подошел к опешившему коменданту и вынес приговор:

— Пальцем коснешься… Ты меня понял?! Слугой будь, языком вылизывай следы ее… Если будет иначе…

Иначе не было; произошло то, что может произойти, когда в дьяволе просыпается настоящая суть, а перед ним трепещет мразь, дегенерат, не понимающий даже того, что он совершает: убивает, насилует, берет ли в жены княжну… Дегенерат делает все рефлексивно, потому что у него отсутствует функция мозга: думать, а только потом действовать. Но то, что перед ним обладающий мощью и властью человек, — дегенерат поймет и убоится…