Вспомни меня - Дмитрий Лазарев

– Алло, ты слышишь меня? Где ты, говорю?!

– На Покровском кладбище, – преодолевая душивший его истерический смех, ответил Тобольцев.

– Это не смешно!

– А по-моему, забавно. Просто нахожусь я сейчас рядом с ним. Тороплюсь домой.

– Можно узнать, какие черти тебя туда понесли в такое время?!

– Работа, как всегда. Весьма денежная.

– Какая работа?! Ты на часы смотришь?! – в голосе жены начали появляться визгливые интонации, свидетельствующие о том, что еще чуть-чуть, и она закатит грандиозный скандал. – Где оно, это кладбище?

– В Южном Чертаново, – вынужден был признаться Кирилл.

– Твою мать! – В минуты сильного нервного возбуждения Елена Тобольцева, обычно предпочитавшая изъясняться исключительно на литературном русском, выходила за установленные ею же самой границы. – Мотай оттуда немедленно, слышишь?!

– Делаю все от меня зависящее. Я перезвоню, когда доберусь до метро…

Кирилл тут же осекся, ругая себя последними словами за длинный язык и короткий ум. Реакция не замедлила последовать:

– То есть как – до метро?! А машина?!

– Заглохла. Пришлось оставить. Завтра за ней вернусь, – затараторил он, не давая жене вставить слова. – Прости, Лена, я очень спешу, перезвоню, как выберусь!

– Уж сделай одолжение!

Отбой… Однако дыхание сбила, блин! И темп он немного потерял. Так, что у нас там? Данжерметр налился тревожной желтизной и высвечивал нервирующие 0,41, что, вкупе с на глазах мрачнеющим небом, портило настроение основательно.

* * *

До заката солнца 20 минут.

Горизонт наливался угрожающим багрянцем, а диск дневного светила обнаруживал сильное желание нырнуть за высотные дома. Уже начавшие ощутимо болеть ноги понемногу выносили Тобольцева на железнодорожный мост. Да, скорость он теряет с каждым десятком шагов. Взгляд на данжерметр – 0,57. Цифры пока желтые, но долго ли им покраснеть? Однако спасибо – пришпорили. Второе дыхание, правда, не открылось, но какое-то полуторное обнаружилось. Такие критические моменты, как слышал Тобольцев, мобилизуют организм. Скорость он все же немного увеличил. Лишь бы теперь ноги судорогой не свело: так быстро и так долго он в последний раз ходил… никогда.

Кирилл попытался прикинуть, сколько от моста до станции метро Пражская. Вроде, не так уж далеко. Сюда он этот участок на машине проехал и хронометраж не вел. По ощущениям, минут пятнадцать ходьбы. Он еще успевает, но уже впритык, без запаса. Ходу, ходу!

* * *

До заката солнца 12 минут.

Осторожно, бордюр! Этак и ногу подвернуть можно – на такой-то скорости! И что он потом?

«Лошадь захромала – командир убит,

Конница разбита – армия бежит»^[6].

Так, что ли? Не хотелось бы. Эх, Лена, Лена! Мысль о жене пришла неожиданно и нелогично, казалось бы, вне всякой связи с окружающей мрачной действительностью. Если б она только меньше пилила его насчет маленькой зарплаты! Хрен бы он согласился тогда на этот вечерний экстрим – в гробу его видел! Пора бы уже привыкнуть к женской эмоциональности и непоследовательности, а Кирилл за десять лет брака так и не сподобился… А то ей все сразу надо – и денег много, и мужа домой пораньше. А так не бывает, милая! Не все горошки на ложку! Временами у Тобольцева даже возникали подозрения: не изменяет ли она ему часом? Все может быть, конечно, однако… Черт!

Ногу Кирилл не подвернул, но случилось иное: запнувшись об очередной бордюр, он с размаху шмякнулся на асфальт, порвав джинсы на коленях, а еще ободрав кожу и на них, и на ладонях. Даже зашипел от боли. Чтоб тебя! Но оказывать себе первую помощь некогда. Черт с ней, с кровью, пусть капает! А вот если он не успеет добежать до метро, тогда… Ох, лучше и не думать!

На улице уже совсем пусто: ни людей, ни машин. Оно и понятно – дураков нет, весь народ по домам сидит. Хотя неправда – один-то дурак имеется, причем круглый. Из-за какой-то повестки жизнь свою на кон поставил, экстремал хренов!

Тобольцев снова мысленно себя пришпорил и из последних сил увеличил скорость. За полуторным дыханием второго не последовало, а вот сумерки неумолимо сгущались, а данжерметр… Ё моё! Красные цифры 0,82 леденили ужасом.

Вокруг зашелестело, и по спине пробежал озноб. Оглянулся на ходу… Слава богу, всего это лишь ветер устало дышит, ворочаясь перед сном. А то говорят, когда шептуны приближаются, тоже шорохи какие-то слышатся, вроде как в ушах шумит… Ходу, ходу, ходу!!!

* * *

До заката солнца 5 минут.

Алым знаком беды мерцает данжерметр – 0,9! Станция метро видится уже в отдалении, но до нее еще пилить… Расстояния тут обманчивы. Вроде вот она, рядом, а пока дошагаешь… И силы почти совсем ушли. Движение, так сказать, на морально-волевых…

Ох, как же хочется жить! И какими глупостями кажутся тоскливые мысли, что «все надоело, и жизнь дурацкая, невдалая» после семейных скандалов или проблем на работе! Какая-никакая, а своя! И отдавать ее ужасно не хочется, потому как даже посмертия не ожидается. Не верил Тобольцев в Бога и в загробную жизнь тоже. А как говорил Булгаковский Воланд «Да воздастся каждому по вере его!» Значит, ничто и забвение…

Нет! Еще рано! Пусть уже почти темно, пусть далеко! Он дошагает наперекор всему! Закат ведь еще – не приговор. Это не значит, что каждый, кто окажется на улице в темноте, сразу делается покойником! Шептуны должны еще вылезти из своей Аномалии, найти его, догнать…

0,91! Вот эти цифры хуже – они как раз говорят о реальной опасности. Солнце почти скрылось, а следовательно им можно вылезать практически без опаски. И они могут быть уже где-то рядом.

Ходу, ходу, ходу…

* * *

Закат.

Как же тяжело даются эти последние десятки метров! Ноги сводит, и дыхание со свистом вырывается через рот. Вон она – спасительная станция, призывно светит своими прожекторами. Побежать бы, да сил совсем нет. Еще бы минут пять, но их тоже нет. В ушах нарастает шелестящий шум, и на сей раз это, похоже, уже не ветер. Они рядом. На данжерметр лучше даже не смотреть: там почти наверняка что-то около единицы, и цифры эти могут просто парализовать ужасом. Пока он может хотя бы самообманом заниматься…

Солнце почти скрылось… Нет, не почти – уже совсем. Стало темно. Свет из далеких окон помогает слабо, а уже близкие прожектора станции метро Пражской светят и греют душу последней призрачной надеждой. Рядом с ними, должны быть те спасительные ультразвуковые барьеры… Ходу, ходу!

Шум, скребущий шум в ушах. Словно кто-то говорит на каком-то шипящем неизвестном наречии – ничего не понять. Только жуть берет такая, что ноги подкашиваются. Впрочем, они и без того подкашиваются – от усталости. Не оглядываться, не смотреть на данжерметр, шагать, шагать! Ходу… Да не ходу – бежать уже! Из последних сил или даже запоследних, поскольку последние кончились…