Порог между мирами - Филип Киндред Дик

И тогда, думала Эди, мама не будет делать то, о чем не смог рассказать мне Билл. С мистером Барнсом или с кем–нибудь еще. Уж я послежу за этим. Я знаю, Билл не будет вести себя как она, потому что он был так же шокирован, как и я.

— Билл, — сказала она, опускаясь на колени и взяв червяка; она держала его на ладони перед собой, — подожди, пока ты не услышишь мой план — знаешь какой? Мы собираемся прекратить те плохие вещи, которые делает мама. — Эди прижала червя к своему боку, там, где она чувствовала внутри себя что–то тяжелое и тупое. — Возвращайся обратно. Ты ведь не хочешь оставаться червяком, это совсем не весело.

Она снова услышала голос брата:

— Ты… ты… Я тебя ненавижу. Никогда тебе не прощу. Ты пересадила меня в слепое существо без ног и вообще без всего. Я мог только волочиться по земле — больше ничего.

— Я знаю, — сказала она, покачиваясь взад–вперед, все еще держа в руке бесполезного теперь червяка. — Ты меня слышишь? Ты хочешь сделать то, что я предлагаю? Уговаривать мне маму лечь рядом со мной, чтобы мы могли сделать сам знаешь что? Тогда у тебя будут и глаза, и уши, и ты станешь настоящим взрослым человеком.

Билл сказал нервно:

— Не знаю. Не думаю, что я хочу быть мамой. Меня это пугает.

— Нюня, — сказала Эди, — лучше соглашайся, или ты не сможешь никогда больше выбраться наружу. Ну кем ты хочешь быть, если не хочешь быть мамой? Скажи мне, я все устрою. Вот те крест и провалиться мне на этом месте, если у меня ничего не выйдет.

— Посмотрим, — сказал Билл, — я поговорю с мертвыми и послушаю, что они скажут. Кроме того, я не знаю, получится ли это. Мне было трудно перейти даже в такое маленькое существо, как червь.

— Ты просто трусишь, — засмеялась она и забросила червяка в кусты на краю школьного двора. — Мой брат — большая деточка! Нюня!

Билл не отвечал, он мысленно ушел из ее мира в тот, которого мог достичь только он. Разговаривает с этими старыми, мерзкими, нерешительными мертвецами, сказала себе Эди. С этими пустыми дохляками, у которых никогда не бывает никаких развлечений.

И тут к ней пришла действительно ошеломляющая идея: я сделаю так, что он перейдет в этого сумасшедшего мистера Триза, о котором все сейчас говорят, решила она. Прошлым вечером в Форестер–холле мистер Триз встал и начал говорить ужасные слова о раскаянии, поэтому, если Билл будет вести себя странно или не будет знать, что сделать или сказать, никто не обратит никакого внимания.

Однако возникала неприятная проблема: в ней самой будет находиться сумасшедший. Может быть, я смогу принять яд, как я не раз пугала Билла, решила она. Я могу проглотить несколько листьев олеандра, или касторовые бобы, или еще что–нибудь — и избавиться от мистера Триза. Он будет бессилен, он не сможет меня остановить.

Все–таки это была проблема. Пребывание мистера Триза внутри ее не казалось ей таким уж приятным — она достаточно часто видела его, чтобы невзлюбить. У него была чудесная собака — и все…

Терри. Вот! Она легко может лечь рядом с Терри, Билл выйдет и перейдет в собаку — и все будет прекрасно.

Но собаки мало живут. А отец и мать Эди говорили, что Терри уже семь лет — она родилась почти тогда же, что и Эди с Биллом.

Проклятье, думала она. Как тяжело решить. Вот где настоящая проблема: что делать с Биллом, который ужасно хочет выбраться наружу, видеть и слышать. Потому она подумала: кого из людей, которых я знаю, мне было бы приятнее всего чувствовать в себе? Ответ: своего отца.

— Хочешь переселиться в моего папу? — спросила она Билла.

Но тот не отвечал, он все еще был занят разговорами с мириадами тех, кто находился по землей.

Думаю, решила она, мистер Триз подойдет больше всех, потому что он живет за городом в окружении своих овец и не часто встречается с людьми. Биллу будет легче, потому что ему не придется много разговаривать. У него будут только Терри и овцы, а поскольку мистер Триз сейчас совсем спятил, все складывается удачно. Держу пари, что Билл сможет гораздо лучше управляться с телом мистера Триза, чем сам мистер Триз. И все, о чем мне придется позаботиться, — это взять столько ядовитых листьев олеандра, сколько нужно, чтобы убить мистера Триза во мне, но не меня. Двух будет достаточно. Думаю, не больше трех.

Мистер Триз вовремя сошел с ума, решила она. Хотя он об этом не знает. Но подождите, когда он все узнает, вот уж он удивится. Я могу дать ему немного пожить внутри меня, ровно столько, чтобы он понял, что произошло. Думаю, это будет забавно. Мне он никогда не нравился, хотя мама к нему хорошо относилась или делала вид. От него в дрожь бросает — и Эди взаправду вздрогнула.

Бедный, бедный мистер Триз, думала она ехидно. Вам не удастся больше испортить вечер в Форестер–холле, потому что там, где вы окажетесь, вам некому будет проповедовать, кроме меня. А я не буду слушать.

Когда мне все это проделать? — спросила она себя. Сегодня же. Я попрошу маму свести меня на ранчо после школы. А если она не захочет, я отправлюсь сама.

Просто не могу сидеть и ждать, сказала она себе, вся дрожа в предвкушении будущих событий.

Зазвонил школьный звонок, и вместе с другими детьми она вошла в здание школы. Мистер Барнс ждал у дверей классной комнаты, которая служила всем ученикам от 1–го до 6–го класса. Когда погруженная в свои мысли Эди проходила мимо него, он спросил:

— Почему ты такая задумчивая, Эди? Что тебя беспокоит?

— Ну, — ответила она, запинаясь, — какое–то время я думала о вас. Сейчас — о мистере Тризе.

— Да, конечно, — кивнул мистер Барнс. — Значит, и до тебя дошли слухи.

Все дети уже прошли мимо них в класс, они остались одни, поэтому Эди сказала:

— Мистер Барнс, разве вы не думаете, что вы должны прекратить делать то, что вы делаете с моей мамой? Билл говорит, что это плохо, а он знает.

Школьный учитель побагровел и изменился в лице, но ничего не сказал. Вместо этого он отошел от нее, вошел в комнату и подошел к своему столу, все еще красный как рак.

Я что–нибудь не то сказала? — спросила себя Эди. Он разозлился на меня? Может быть, он заставит меня остаться после уроков и накажет, а может быть, он расскажет маме, и она меня отшлепает.

Чувствуя себя обескураженной, она села и открыла потрепанную, но бесценную хрупкую книгу без обложки, историю о Белоснежке, которую они должны были сегодня читать.

Лежа в сырых опавших листьях в тени древних дубов, Бонни Келлер обнимала мистера Барнса и думала, что, возможно, она делает это в последний раз. Она скучала, Хэл Барнс трусил, а богатый опыт подсказывал ей, что такое сочетание бывает фатальным.

— Хорошо, — прошептала она, — допустим, Эди знает. Но на своем детском уровне, фактически ничего не понимая.

— Она знает, что это плохо, — ответил Барнс.

Бонни вздохнула.

— Где она сейчас? — спросил Барнс.