Лучший экипаж Солнечной - Олег Дивов

— Хреново, — сказала Линда. — А я еще надеялась когда-нибудь родить. Теперь уж точно не успею.

— Ты чего? — удивилась Ива. — Все будет ОК. Это же Рашен.

— Дурочка, — вздохнула Линда сочувственно. — Тебе бы только летать и стрелять. Мало тебе одного Пурпурного Сердца, захотелось еще и урну с крышкой.

— Это как понимать? — Ива агрессивно уперла руки в бока. — А кто меня агитировал выводить патрона из депрессии?

— Я думала, он умный и сдаваться пойдет, — ответила Линда. — Все к тому и шло. А ты, подруга, выходит, перестаралась. Ну куда мы со своими двадцатью скороварками против целых трех планет?

— Может, «Тушканчик» и скороварка, но у него лучший в Солнечной экипаж, — парировала Ива. — А за остальных ты не беспокойся. Наше дело — выжить для начала, а потом восстановить справедливость. И шла бы ты подальше со своими пораженческими настроениями.

— Сама ты иди, — вяло сказала Линда. — Трахайся, пока дают.

Ива присела на корточки, взяла Линду обеими руками за горячие щеки и повернула лицом к себе.

— Что-то случилось? — спросила она мягко.

— Да нет, — вздохнула Линда. — Кажется, в моей жизни уже никогда не случится ничего. Знаешь, подруга, мне все до такой степени надоело… Пятнадцать лет я на флоте, а все ради чего?

— Может, ради того, что тебя здесь все любят, — предположила Ива. — Ради того, что весь «Тушканчик» прошел через твой кабинет, и всем ты помогла, всем стало легче. Думаешь, это хоть кто-то забыл?

— Он в моем кабинете не был, — прошептала Линда. — А когда ему стало плохо, я не смогла к нему прийти… Вот тебя уговорила.

— Он уже был в порядке, — возразила Ива, а сама подумала: «Вот это да! Я просто слепая…»

— Ты даже не понимаешь, как ему это было нужно, — слабо улыбнулась Линда. — Чтобы пришла женщина и ничего не говорила. А только слушала. Ты все сделала отлично. — Ты бы справилась в сто раз лучше меня.

— Да нет же! — Линда отвернулась к стене, и Ива заметила, что у нее дрожит щека. — Мне нельзя, понимаешь? То есть, я могла бы, но… Нам профессиональная этика запрещает работать с близкими людьми. Только в крайних случаях. Но мне бы потом нельзя было остаться с ним рядом. Трудно объяснить, но это так. Это правильно.

— Слушай, ты извини, но… А ты что, не пыталась ему ничего сказать? Ну, в смысле…

— Милая Кенди, что ты обо мне знаешь… — сказала Линда шепотом. — Хотя, наверное, теперь это не важно. Нас все равно скоро не станет, так пусть хоть кто-то… Я ведь десантник, Кенди. Связист десантно-штурмового батальона.

— Что? — не поверила Ива.

— Мы как раз приехали из училища в Орли, — голос Линды стал звонок и сух, она выговаривала слова, будто не слыша их, как автомат. — Готовились к погрузке. А там же город, мы ходили в увольнение. И я поцапалась с одной из наших центровых из-за мужика. И мужик-то был дерьмо, вот что обидно… В казарме скандал разросся, вспомнили, что я вообще слишком умная, и так далее. Честно говоря, давно я нарывалась. И самооценка у меня была тогда ого-го. Я ведь могла пробить человеку висок одним пальцем. И зубов я тогда накрошила целое ведро. Руки-ноги поломала. Но когда против тебя целый взвод… Короче говоря, они меня изнасиловали всей казармой. Дождутся, пока я в себя приду, — и снова… Знаешь, как это, когда женщины?.. Наша подружка Марго хорошо знала. Ее в последнее время даже гипноз не спасал. Каждую ночь во сне видела, как отказывается лизать, а в нее за это ножку от стула…

Ива крепко зажмурилась, изо всех сил пытаясь не представить себе, как это может быть.

— Алекс в ту ночь стоял дежурным по базе, — продолжала Линда. — Пошел в обход и вынул меня из петли. Сделал так, что весь наш взвод загремел на каторгу. А сам приходил ко мне в больницу. И говорил со мной, говорил, как грамотный психотерапевт. Талант у него. Это сейчас ему не нужно, а раньше он, ты же помнишь, влюблял в себя людей за секунду, одним взглядом…

Ива согласно кивнула. Рашен сильно изменился за последние годы, но до сих пор ему все прощалось за то, что когда-то он был лучше всех.

— Знаешь, — сказала Линда, — мне ведь по всем раскладам положено было его возненавидеть, он же видел, что со мной сделали… А я глядела на него, как собачонка, и все хотела, чтобы он меня погладил. У него глаза такие были… Если бы не он, я бы точно с ума сошла. Или все-таки убила бы себя. Но он меня вытащил. Вот сюда. Вот такую, какая я есть. А теперь все рушится… Ни малейшей надежды. Они ведь угробят нас, Кенди! — простонала Линда и наконец разрыдалась.

Две женщины сидели на полу у стены, обнявшись, и горько плакали. Мимо них, воровато озираясь, пробежал на цыпочках флаг-адъютант Мозер, прижимая к груди десятилитровую канистру с самогоном.

* * *

Кресла в салоне адмиральского катера были глубокие и мягкие, как на прогулочном судне. Усевшись, Рашен положил ногу на ногу, скрестил руки на груди и принял неприступный вид. Эссекс и Боровский за его спиной о чем-то переговаривались громким шепотом.

— Жду команду на старт, — доложил Мозер.

— Poyehali, — бросил Рашен.

Мозер с небрежностью опытного пилота хлопнул ладонью по «доске». Стартовые электромагниты оттолкнули катер от стыковочного узла, и суденышко выпрыгнуло из глубокой пазухи на борту «Тушканчика». Мозер дал тягу, перегрузка возросла.

— Не гони, — попросил Рашен.

— Да, сэр.

— Слушайте, патрон, — сказал Боровский. — Я понимаю, что это не мое дело, но если бы меня спросили…

— Да что ты заладил «не мое дело, не мое дело…». Ну?

— Зачем нам этот референдум? Только время теряем.

— Не референдум, а рабочее совещание, — поправил Эссекс.

Рашен высунулся из-за высокого подголовника и внимательно оглядел подчиненных.

— Бунт на корабле? — спросил он ласково.

— Никак нет, сэр! — поспешно гавкнул Боровский.

— Молодец, — кивнул Рашен и отвернулся.

Позади снова зашушукались. Слышно было, как старпом возмущается, а Эссекс его успокаивает. Впереди на обзорном экране компьютер прорисовал силуэт «Гордона». Среди далеких звезд медленно проступали очертания невидимого глазу мегадестроера.

Рашен вдруг вспомнил: еще четверть века назад на семинаре по общей психологии он доказывал, что бессознательно астронавты должны воспринимать бой в пространстве как игру в виртуальной реальности. Сложно воевать с бесплотным и неосязаемым противником всерьез. Конечно, до того момента, пока не заработаешь первую в своей жизни сквозную пробоину в борту.

Но вот парадокс: если тебя подстрелили, а ты выжил и смог понять, что же, собственно, произошло, война в космосе не станет от этого реальнее. Ты просто начинаешь ее бояться. Обижаешься на то, что за ошибку в игре тебя всерьез ударили. А дальше только два пути. Либо ты навеки испугаешься — как Мозер, например, — либо весь остаток боевой жизни пройдешь рука об руку с нервными расстройствами.