Тень и Коготь - Джин Вулф

– Да из-за морских коров! Они водятся в реке и заплывают сюда через трубу. Каково это родственникам – если из воды такая морда вдруг высунется?! Вот Отец Инире и велел садовникам посадить аверны. Я сам здесь был, своими глазами видел его. Маленький такой человечек; кривоногий, шея этак согнута… Теперь, если морская корова приплывет, цветочки ее прикончат не позже вечера. Однажды с утра пришел я на озеро искать Кас – я каждый день ищу ее, если только нет других дел – и вижу: стоят на берегу двое кураторов с гарпуном. Говорят: дохлая морская корова в озере. Я выплыл на ялике, подцепил ее кошкой, а это человек. То ли дробь из него высыпалась, то ли с самого начала ее мало положили… Выглядел не хуже вас обоих – и куда как лучше меня.

– Хотя был давно мертв?

– Этого сказать не могу – вода их хранит свеженькими. Говорят, вроде как дубит человечью кожу. Выходит не то чтобы как голенище, но вроде женской перчатки.

К этому времени Агия ушла далеко вперед, и я пошел догонять ее. Старик погнал лодку следом, параллельно топкой тропинке среди осоки.

– Я им сказал, что вот для них-то сразу поймал, а Кас уж сорок лет не могу найти… Я обычно вот чем пользуюсь. – Он показал мне железную кошку на длинной веревке. – Кого только не вылавливал, а вот Кас так и не нашел. Начал через год после ее смерти, с того места, которое здесь обозначено, а ее нет как нет. Взялся я за дело всерьез и через пять лет уже здорово забрал в сторону – так мне тогда казалось. Потом испугался – а вдруг ее здесь нет вовсе? И начал сначала. Так – десять лет. Все боюсь пропустить и каждое утро первый заброс делаю в том месте, что обозначено на карте, потом плыву туда, где остановился накануне, и обшариваю еще сколько-то… В обозначенном месте ее нет – я уже всех там знаю, некоторых раз по сто вытаскивал. А вот Кас моя гуляет где-то, не лежится ей на месте. Все думаю – может, вернется домой?

– Она была твоей женой?

Старик кивнул и, к удивлению моему, не сказал ничего.

– Зачем тебе вытаскивать из озера ее тело?

Старик молчал. Шест его работал совсем беззвучно; ялик оставлял за собою разве что мелкую рябь, лизавшую берег, точно язычок котенка.

– А ты уверен, что узнаешь ее, когда найдешь? Ведь столько лет прошло…

– Да… Да! – Старик снова кивнул – вначале медленно, затем решительно и быстро. – Думаешь, я ее уже вылавливал, смотрел в лицо и бросал обратно? Нет, не может быть. Как же мне мою Кас не признать? Ты спросил, отчего я хочу ее выловить… Одна причина – память о том, как бурая вода смыкается над нею; глаза ее закрыты… Понимаешь?

– Нет. О чем ты?

– Они замазывают веки цементом. Вроде бы для того, чтобы глаза всегда оставались закрытыми. Но стоит воде соприкоснуться с этим цементом, глаза открываются. Поди объясни, отчего… И это я вспоминаю всякий раз, когда ложусь спать: бурая вода смыкается над ее лицом, и глаза Кас открываются, синие-синие… Каждую ночь просыпаюсь раз пять-шесть. И я хочу, чтобы, прежде чем самому лечь здесь, была у меня в памяти еще одна картинка: как лицо ее поднимается к поверхности, пусть даже это я сам ее выловил… Понимаешь?

Я вспомнил Теклу, струйку крови, сочащуюся из-под двери ее камеры, и кивнул.

– И еще одно. Была у нас с нею крохотная лавчонка – продавали мы большей частью клуазоне. Ее отец с братом их делали, а нам устроили лавку посредине Сигнальной улицы, рядом с аукционным залом. Дом и до сих пор стоит на месте, только в нем никто не живет. Я ходил к тестю в мастерскую, приносил домой ящики, открывал их и расставлял товар по полкам, а Кас назначала цену, торговала и наводила чистоту. И знаешь, сколько времени мы владели этой лавочкой?

Я покачал головой.

– Месяца с неделей не дотянули до четырех лет! Потом она умерла, Кас-то моя… Недолго все это продолжалось, однако ж это была самая большая часть моей жизни. Теперь у меня есть угол на чердаке, где поспать до утра. Один человек – я с ним познакомился давным-давно, хотя Кас к тому времени уже много лет как умерла, – пускает меня ночевать. И нет у меня ни одной эмалевой безделушки, или тряпки, или даже гвоздика из бывшей нашей лавочки. Хранил я одно время медальон и гребенку Кас, да все это пропало куда-то. И вот ты теперь скажи: как я могу знать, что все это был не сон, а?

Казалось, со стариком происходит то же самое, что и с теми людьми в хижине из желтого дерева, и я сказал:

– Не знаю. Быть может, все это и вправду только сон. Я думаю, ты слишком уж себя мучаешь.

Настроение старика резко переменилось – такое я раньше видел только среди малых детей. Он рассмеялся:

– Да, сьер, несмотря на твое облачение, спрятанное под накидкой, ты совсем не похож на палача! Жаль, в самом деле жаль, что не могу я переправить тебя с милкой твоей на тот берег. Но там, дальше, должен быть еще один парень, его лодка побольше. Он частенько захаживает сюда и ведет со мной беседы – вот как ты. Скажи ему, что я просил перевезти вас.

Поблагодарив старика, я поспешил за Агией, которая к тому времени ушла совсем далеко. Она прихрамывала, и я вспомнил, сколько ей сегодня пришлось ходить с поврежденной ногой. Я хотел догнать ее и подать ей руку, но тут случилась одна из тех неурядиц, что в данный момент кажутся прямо-таки катастрофически унизительными, хотя впоследствии над ними разве что смеешься от души. С нее-то и начался один из самых странных инцидентов в моей, безусловно, странной карьере. Я пустился бегом и слишком круто свернул за поворот, оказавшись в опасной близости от внутреннего края тропинки.

Примятая осока упруго прогнулась под ногой, я поскользнулся и оказался в ледяной бурой воде. Мигом намокшая накидка потянула меня ко дну. На какое-то мгновение мной вновь овладел и по сию пору памятный ужас тонущего, однако я тут же рванулся вверх и поднял голову над водой. Привычки, выработавшиеся во время летних купаний в Гьёлле, вспомнились сами собою: выплюнув воду изо рта и прочистив нос, я сделал глубокий вдох и откинул назад намокший капюшон.

Однако успокаиваться было рано: падая, я выпустил из рук «Терминус Эст», и утрата меча показалась мне куда ужаснее возможной смерти. Я нырнул, не озаботившись даже скинуть сапоги, и принялся прокладывать себе путь ко дну меж густых волокнистых стеблей камыша. Эти-то стебли, многократно увеличивавшие угрозу гибели, и выручили мой «Терминус Эст» – если б не они, меч неизбежно достиг бы дна и ушел в ил, хотя в ножнах его и оставалась толика воздуха. В восьми или десяти кубитах от поверхности рука моя, отчаянно шарившая вокруг, нащупала благословенную знакомую ониксовую рукоять.

Но в тот же миг другая рука моя коснулась предмета совершенно иного свойства. То была рука человека, тут же ухватившаяся за мое запястье, причем движение это совпало во времени с обнаружением меча столь точно, будто именно ее хозяин, подобно высокой женщине в алом, возглавлявшей Пелерин, вернул мне мой «Терминус Эст». Я ощутил прилив безумной благодарности, но сразу же вслед за этим страх мой усилился десятикратно: вцепившаяся в меня мертвой хваткой чужая рука потянула вниз.