Ночная смена. Крепость живых - Николай Берг

Вот кто обошелся совсем малой кровью, так это роддом. Получив несколько предупреждений по телефонам, там просто заперлись и забаррикадировали двери.

Рядом с центральным корпусом 36-й больницы стояла грузовая машина с кунгом. Сверху из торчащей трубы вился клочковатый дымок. В кабине сидел немолодой дядька в морской шапке с крабом и морской же шинели. Внимательно посмотрел на нас.

За дверями оказались две тетки с автоматами. Кивнули мичману и внимательно осмотрели наши руки-ноги-шеи. Автоматы они держали как палки, по-бабьи, а вот осмотр был грамотный. Мичмана попросили на выход, а меня отправили дальше. Правда, мичман не ушел, а тут же стал любезничать с тетками, что те приняли настороженно, но благосклонно.

Ясно, после двух лет с таким приговором мичман решил опять окунуться в радости жизни, да и с Валентиной я его пообещал познакомить. Напялив на себя под строгим взглядом дежурной тетеньки бахилы, сижу жду. Приятно глазу – служба не шаляй-валяй, а строго все.

Прибегает поводырь – молоденькая медсестричка. Понятно, меньшую послали. Двигаем на второй этаж. Оттуда в ординаторскую. А там сидит человек десять вместе с Валентиной. Похоже, что она им тут понарассказывала: смотрят на меня с уважением. Подавляю желание надуть щеки и задрать нос.

Чай у них горячий, и мне неловко за свой затрапезный вид – они-то все помыты и причесаны. Впрочем, оказывается, что мне тут могут устроить санобработку – то есть могу и душ принять, и даже ванну, но с этим дольше. Душ – это бы очень к месту. Окопный дух, он, конечно, вштыривает, но лучше без него. С радостью хватаюсь за это предложение, а чтоб им было чем заняться без меня, торжественно вручаю пистолет Коровина Валентине. К сожалению, ТК со склада – с банальными деревянными щечками на рукоятке, но все равно вызывает легкое удивление.

Размываться некогда, все-таки коллеги ждут, потому приходится полоскаться в темпе. Все равно приятно. В разгар мытья заваливается этакая медицинская санитарная бабка – с той уже привычной спокойной бесстыжестью, выработавшейся за время мытья сотен пациентов:

– Вот белье вам свежее. А свое тут оставьте, простирнем.

Ну просто о большем и желать не приходится. Никудышная из меня прачка, если честно. Готовить умею хорошо, а вот стирать…

Надо же, и носки свежие! Сервис!

И на чай я являюсь чистым и довольным.

Обсуждение взаимодействия проходит и впрямь легко. Видно, что Валентина провела всю подготовительную работу. Теперь с такой базой за спиной жить куда легче.

С медикаментами у них пока все в порядке, на пару недель хватит, а там видно будет. Жаль, конечно, что по оснащенности клиника не самая обеспеченная. Но, что она уцелела – невиданная удача.

По поводу пистолета разгорается дискуссия – треть считает, что теперь оружие должно входить в оснащение лекаря наравне с фонендоскопом. Другие уверены, что это несовместимо с профессией врача. Правда, задумываются, когда усатый толстяк напоминает, что ритуал прощания с умершим пациентом несколько изменился: перед тем как закрыть ему лицо простынкой, неплохо бы прострелить помершему пациенту череп.

Начальница думает недолго – посматривая на Валентинин пистолет, говорит, что сегодня же выйдет с рапортом командованию базы об обеспечении всех медиков компактным и легким оружием ближнего боя и обязательно обяжет всех сотрудников пройти курс обучения. И примет санкции против пацифистов.

– Ну вы знаете какие, – спокойно говорит она, глядя на подчиненных.

Они-то, может, и знают, а мне невдомек – премии лишит? Или отпуск перенесет на ноябрь? Но, судя по всему, к ее словам тут принято относиться всерьез.

Говорю, что у меня внизу как раз кладовщик, который ведает всей этой стрелковой мерехлюндией. Начальница назначает ему аудиенцию, но потом – после того как чай попьем.

Меня расспрашивают про город: что там? У многих в Питере родственники, знакомые.

К сожалению, радовать нечем. При всем том ужасе, которого они тут хлебнули (а в самой больнице оказалось-таки двое инициирующих зомби, так что местные медики тоже понесли потери), но то, что творится в Питере, ни в какое сравнение с Кронштадтом не идет.

Оканчиваем чаепитие. Прошу Валентину пройти со мной, попутно благодарю за содействие. Смеется, отвечает, что особенно и стараться не пришлось – начальница отлично понимает, что сейчас идет потеря самого невосполнимого ресурса – людей. И дело тут не в гуманизме: нарожать детей можно, но они только через пятнадцать лет смогут быть полезными, и главное – знаний у них не будет тех, что есть сейчас. Да и нарожать при малом количестве спасенных тоже непросто. Потеря знаний – вот самое кислое, что потом придется расхлебывать. Сейчас умирают сложноорганизованные системы, и чем глубже будет потеря их обслуги, тех обученных профессионалов, которые сейчас обеспечивают все блага цивилизации, тем глубже просядет общество в цивилизационном плане. Очень бы не хотелось через пару поколений возвращаться к плетению лаптей и шитью одежды из шкур. Дикари с АК не самый выигрышный вариант для обеспечения комфортной старости.

Знакомлю ее с мичманом. Мичман расшаркивается и удивительно сразу начинает стесняться… Понятно, с одной стороны, после двух лет запоя видок у него еще тот. Опять же лечиться придется от такой интимной проблемки. Но он же вроде рассказывал о том, что уж такой он бабник, просто отойди-подвинься… Забавно.

Валентина, не моргнув глазом, входит в привычную ей роль строгого доктора и назначает мичману на завтра с утра. Нет, определенно робеет мужик…

А мне приходится их покинуть: матрос-посыльный прибыл на трепаном «жигуле». Моя персона должна явиться к Змиеву. Ничего не понимаю – коменданту базы на меня обращать внимание не с руки. Не тот уровень общения. И что я с ним решить могу?

Но матрос на эти вопросы не ответит. Прощаюсь со всеми и, минуя строгих теток на входе, забираюсь в «жигуль». Машинка явно тоже из подснежников – потому ее и дали посыльному, что не жалко железяки. Парень жмет по газам, что вместе с лысой резиной производит сильное ощущение. Понимаю того журналиста, который взялся за интервью с гонщиком во время пробного заезда и облевал всю машину.

Матрос упивается ездой, а у меня хвост поджимается до предела. Особенно когда вижу, что ремень безопасности некуда сунуть – замков нет.

– Слушай, земеля, ты в курсах, что автотравма равна по тяжести огнестрельной? Кончай гонки!

– Фигня война! Все под контролем!

Вот не люблю эту дурацкую американскую фразу. Тем более что по традиции кинематографа именно после нее случается все плохое.

– Земеля! Если ты меня угробишь, я буду являться к тебе по ночам. А если чудом выживу, наябедничаю Змиеву. Чтоб ты потом – эп! – не обижался!

Язык я прикусил себе не больно, но обидно. Матрос ржет. Ему нравится, что мы тут подпрыгиваем на весенних ямах.

– Зато быстро! Уже приехали!

– Ты не посыльный, ты убийца! Будь моя воля, водил бы ты садовую тачку.