Тропик Козерога - Егор Бекесов

— Нет, Алексей, собаки лучше людей, они хотя бы знают, что такое верность.

— А люди, по-твоему, не знают, — отвечал Семелесов.

— Верность до конца, так же как собаки? Едва ли. Многие собаки остаются верны хозяину даже после смерти, где ты видел такое у людей?

— Ты слышал легенду про сорок семь ронинов?

— Отстойное кино, — вставил вдруг Кистенёв.

Крейтон и Семелесов, тут же замолчали и посмотрели на него испытующим напряжённым взглядом, так что тот даже смутился и вжался в сидение, пытаясь уйти от этого взгляда.

— Это исключение из правила, — продолжил как ни в чём ни бывало Мессеир.

— Ну, так о чём тогда говорить.

— А какой смысл быть верным человеку после смерти? — спросил Кистенёв. — По-моему это глупость.

— В том-то и дело что нет никакого смысла, — отвечал Крейтон. — Человек в отличие от зверья должен быть иногда иррационален. Животные имеют инстинкты, есть, спать размножаться и чем больше, тем лучше, и никуда от этих инстинктов не денутся. А человек на то и человек, что у него должна быть свобода воли, и что из двух кусков он не всегда выберет тот, что побольше. А тут выходит, что собаки в этом вопросе человечней нас.

— Вот маразм, кому этот фанатизм нужен.

— Тебе ли говорить о нужности, Василий, — произнёс Крейтон и кивнул головой, в сторону сидевшего в стороне парня, похожего на хипстера, напряжённо читавшего какой-то учебник по английскому языку. — Вот как ты думаешь, зачем он учит сейчас двадцать пять языков. Он собирается жить заграницей, он собирается работать дипломатом или это для того чтобы потом можно было указать в резюме. А куда он со всем этим потом отправится, в столицу вашу как её всё забываю… Москву! Я видел, как они там живут, девять часов на работе, пять в пробке, оставь восемь на сон и вот она вся жизнь два часа в сутки. Вот чего вы все так хотите добиться, хорошей карьеры, старший помощник младшего менеджера, в какой-то задрипаной фирме, неужели ради этого вы готовы всем пожертвовать.

— А что ты предлагаешь, — посмотрел на него Кистенёв с нескрываемым скепсисом. — Всем бегать по подворотням с пистолетами.

— Я вам ничего не предлагаю, — ответил Мессеир, выдохнув, откинувшись на спинку сиденья. — А только кому оно нужно, саморазвитие, личностный рост, движение вперёд. По мне так пошло оно всё к чёрту, живи и радуйся жизни, люби честный труд, а не просиживай свою юность хрен знает где, хрен знает зачем. Нет, я не спорю, ученье-то оно конечно свет, только свет не есть добро.

— И что плохого в саморазвитии, — отвечал Кистенёв. — Оно конечно хорошо на всё забить: на школу на институт, на себя самого, только что ты прикажешь — всем на заводе пахать, вот уж спасибо, да и там выучка нужна. Если человек хочет чего-то добиться и добивается в том мире, который есть, то, что его сразу бараном считать. По-твоему, жить по нормальному это вообще стыдно, давайте все бороться с системой, или давайте всё к чертям разнесём, давайте вернёмся в каменный век.

— А по нормальному это как? — с нарочито безразличным видом спросил Крейтон.

А тем временем автобус уже заворачивал и вскоре остановился, Мессеир и Кистенёв так и смотрели молча друг на друга, пока другие люди выходили из автобуса. Троица вышла последней. Вся автобусная остановка состояла из маленькой проржавелой будки три на два, располагавшейся посреди пятачка голой земли, на котором уже давно не росла трава. И постоянно здесь поднимались клубы пыли, когда сюда заворачивал очередной автобус, ещё давая о себе знать, когда пассажиры выходили наружу. На той стороне шоссе, являвшегося похоже и главной улицей посёлка, располагалось заколоченное здание деревенского клуба, а рядом стоял магазин с зеленоватой вывеской над дверью, где было написано крупными жёлтыми печатными буквами «Продукты». А чуть в стороне от остановки, в полуразвалившейся беседке, возле малиновой девятки из распахнутых дверей которой неслись звуки русского рэпа сидели четыре паренька и попивали пиво.

— Добро пожаловать в Демьянов завод, господа, — проговорил Семелесов, когда они отошли чуть в сторону.

И они пошли дальше вдоль шоссе в сторону моста, чтобы перейти на тот берег реки, где находилась Савеловка. Она не имела собственной автостанции и добраться до неё можно было только доехав на автобусе до соседнего посёлка, ныне впрочем ничем не отличавшемся от деревни.

Путь заговорщиков лежал мимо старого бетонного забора, сквозь прорехи в котором можно было увидеть заросший бурьяном пустырь, посреди которого догнивали здания местной фабрики стоявшей здесь ещё со времён империи, и закрывшейся десять-пятнадцать лет назад.

Перейдя по массивному бетонному мосту на ту сторону, юноши автоматически оказались в Савеловке. Поднявшись чуть дальше по дороге, которая за рекой поднималась на холм, они свернули на отходившую в сторону просёлочную дорогу, петлявшую между деревенскими домами, время от времени сходясь с другой такой же улочкой, обычно образуя трёхсторонний перекрёсток. И везде по бокам улицы тянулись с двух сторон крашеные заборы, временами прерывающиеся фасадами домов. Дворы в Савеловке были трёх типов: в первых доживали свой век старики или старухи, мирно наслаждаясь тихой деревенской жизнью, так что дома их постепенно ветшали, и заборы всё хуже держали равновесие. Второй тип относился к бесхозным дворам, представлявшими собой жалкие остовы, посреди разросшегося бурьяна, где некому было навести хоть какой-то порядок, ибо старые владельцы участков умерли, а новые так и не появились. И, наконец, к третьему типу относились дачи городских жителей приезжавших сюда летом. Здесь всё было по-разному, временами эти дачи появлялись на месте заброшенных участков, после того как на них находился покупатель, и тогда трава скашивалась полуразрушенный дом сносился, а на его месте вырастал двух- или трёхэтажный коттедж. Но иногда это были и старые деревенские дома, просто приведённые в порядок, к каковой категории и относились дачи Кистенёва и Семелесова.

На улице юношам встретилась только одна старая бабка, что деловито сцепив руки за спиной, проводила заговорщиков настороженным взглядом, да несколько дворняг, не удостоивших троицу даже своим лаем.

Когда они, наконец, подошли к даче Семелесова то увидели, двухэтажный домик, выкрашенный в светло-зелёный цвет, обращённый к улице своей передней стороной. С улицы можно было видеть три окна: одно наверху, и два внизу, частично скрытые кустами в палисаднике. Вход был только через калитку в заборе, которая к тому же была заперта, и Семелесову пришлось лезть через забор, чуть не свалив его окончательно. Когда Алексей, наконец, спрыгнул на ту сторону, то в воздухе воцарилась подозрительная тишина, и Крейтон подойдя к забору, вытянув голову, окликнул его:

— Семелесов, ты там жив хотя бы.

— Да жив, жив.

— Может всё-таки мне стоило перелезть?

В ответ послышались щелчки со стороны калитки, и вскоре она открылась, а из неё высунулся Семелесов, театрально пригласив гостей внутрь.

— S» il vous plait^[3].