Диомед, сын Тидея. Книга 2. Вернусь не я - Андрей Валентинов

– Да не будет тебе отказа, славный воитель Диомед!.. Да не будет!..

Ну, еще бы! Вон, Асклепиады-затейники дюжину пленниц попросили – от запора лечить, не иначе. И то не отказали.

Щелкнул я Эвриала по носу его черному, рукой махнул. Пошли, губитель колесниц, все равно на новой сам ездить буду, тебя не пущу. Показал мне богоравный Менестид язык (черный!). Мол, сам возьму, и спрашивать не стану.

Сомкнулась толпа за нашими спинами...

– Мое!

– Я! вождь вождей! ванакт Микен!..

– Мое!

Что такое? Словно Дий громом грянул, да не просто, а на два голоса. Первый голос-гром – понятно кто («Я! вождь вождей!»), второй...

– Мое-е-е!!!

Неужто малыш Лигерон? Ого, ну и голосина!

– Я повторяю!.. в последний раз!.. прошу сверх доли...

– Мое! не по правилам!

– Я повторяю...

– А я обещал! Честное слово!

– Мальчишка! Как ты смел раздавать обещания до дележа?!

– Мое!

Никак уже дерутся?

Да-а-а... Как говаривал бедный дядя Эвмел, муза, воспой...

Муза, воспой богоравного дурня, который с глупым мальчишкой повздорил, да так разругался, безумный, что помирить не смогло их и целое войско. Лаялись смертно, а после мальчишка обиду больше не в силах снести, перед богами поклялся: в бой не идти и в шатре пребывать, ожидая кары всевышней обидчику. Что же причиной тут стало? Некая дева задастая – уд у обоих чесался! Смейся и плач – зад отвислый войны им важнее. Что же тут скажешь? Свершилась Зевесова воля!

Седой малыш плакал. Плакал, утирал слезы огромным кулачищем, размазывал по небритым щекам.

– Нет, нет, не хочу! Не пойду! Пусть без меня умирают. Все умирают! Все! Вы хитрые, вы долго проживете, вы домой вернетесь, да? Не выйдет, дядя Диомед, не вернетесь. Я умру – и вы умрете!

Плакал седой мальчишка, лавагет Великого Войска непобедимый Лигерон Пелид, прозываемый также Ахиллом. И пусты были для него мои слова. Я уже понял: дело не в толстозадой пленнице, которую увел в свой шатер дурак Агамемнон. Точнее, не только в ней. Малыш понял, что смертен. И понял, КАК смертен.

– У вас у всех много жизней, дядя Диомед! Много! А у меня ничего больше не будет! Я что, много прошу, да? Я что – жадный? Один раз попросил...

У обреченного больного ребенка отобрали игрушку. И что теперь говорить о войне, о том, что без Лигерона нам придется туго, поскольку полюбила его Паника-дочка на страх троянцам, что всем остальным станет не по себе перед лицом Таната, что отказ лавагета идти в бой – это развал войска...

– Ты не должен меня уговаривать, дядя Диомед! Не должен! Вот дядя Одиссей...

– Кто?!

От неожиданности я вскочил. И тут Любимчик?

– Да! – шморгнул носом непобедимый герой. – Он меня любит, да! Он правильно говорит: не ходи в бой, не надо, злые они все, плохие... Ой, он же просил никому не рассказывать!

– Ничего, – вздохнул я. – Считай, что у меня уши заложило.

...А здорово у Любимчика получается! Паламед убит, Лигерон отказывается воевать, в лагере – смута. И это за пару дней! Так сколько там Атрид обещает за голову Приамового лазутчика?

– Ой, плох, плох, плох

Ты, Зевс Эгиох!

Ой-ей-ей-ей!

Ой, прислал ты к нам зря

Агамемнона-царя!

Ой-ей-ей-ей!

Ой, хил, хил, хил

Лигерон Ахилл!

Ой-ей-ей-ей!

Слишком слаб, слаб, слаб

Лигерон на баб!

Ой-ей-ей-ей!

– Посты удвоить, куретов отозвать сюда, в лагерь, спать по очереди, никакие приказы не выполнять, кроме моих!

– Да, ванакт!

Если сам себя не похвалишь, кто тебя похвалит? Как чуял я, когда приказал поставить аргивянские шатры в самом опасном месте – по обеим сторонам устья Скамандра. Если беда, если обнаглевшие троянцы (наверняка уже знают!) ударят по лагерю, хоть пополам нас разрезать не смогут – как червя лопатой.

– Что там?

– Мирмидонцы дерутся с микенцам. Пока без крови – кулаками...

Пока... Это пока...

Тихо тут, среди наших шатров. Словно в сердце бури. Рассказывал как-то Идоменей-критянин, что у каждого урагана есть свое «сердце», где все покойно, невозмутимо. А вокруг...

А вокруг наших шатров – буря. И слева, и справа. Вопят, ругаются, спорят, свару вождей обсуждают. И добро бы на трезвую голову обсуждали! Кулаки – еще ладно...

Ох, вовремя меня Атрид воеводской власти лишил! Моя бы воля, аргивяне с куретами давно бы порядок в лагере навели. А так, что мне осталось? На острове среди бури сидеть, посты удваивать... Вовремя! Иной вопрос, для кого – вовремя? Небось в Трое, на Пергаме-акрополе, уже жертвы приносят Мудрости Агамемноновой! А ведь это только вечер, что наутро будет? Вот спустится с небес розоперстая Эос...

Дураки под предводительством дурака в Кроновом Котле!

* * *

Только спустилась с небес розоперстая Эос...

– Ванакт! Ванакт! В лагере...

– Тревога! Строиться!

За пологом шатра – непрошеный туман. Серый, мерзкий, липкий. За пологом шатра – встревоженные гетайры. А чуть дальше, за туманом...

– Навоевались!

– По кораблям!

– Отплываем!

– Гори она, эта Троя!..

Не видать – зато слыхать. И очень хорошо слыхать!

– Предали, предали!

– Окружают!

– По кораблям!

– Троянские колесницы в лагере! слоны!..

И – топот, будто и вправду слоны из Ливии прямиком к нам пожаловали. Все ясно...

Только спустилась с небес розоперстая Эос, Паника-дочка взлетела со криком зловестным...

Медный аргивянский клин рвался к площади собраний, к Агамемнонову шатру. Если смута, мятеж, если гуляет среди войска Паника-многоголосая, вождей режут первыми. А каким бы ни был Агамемнон-дурак, его смерть – конец. Всем нам.

Пока Танат только примеривался. Не резались. Просто бежали – без оружия и с оружием, с узлами награбленного и так. Одетыми. Голыми. Трещали подпорки дельфинов-кораблей, скрипели днища по мокрому песку.

– Домой! Навоевались! Домо-о-о-о-о-о-о-о-ой!

Не выдержал я, кивнул Мантосу-гетайру. Одного крикуна, самого голосистого (куда там Талфибию-глашатаю!), схватили, встряхнули как следует.

– И куда бежишь, человече?

Моргнул крикун удивленно, сглотнул, глаза вылупил:

– Так что... Так что, по воле ванакта Агамемнона! Ванакт Агамемнон приказал, сам слышал. Домой всем, стало быть!..