Ничья земля - Ян Валетов

— Да, нет, — ответил улыбчивый Васильевич, заходя, — шеф будет через полчасика. Я вам еще три человека охраны привез. И, вот, зашел поздороваться. Посмотреть, значит, как вы…

— Пока жив, — произнес Блинов с трагической, но очень выверенной, интонацией. — Жене сообщили?

— Маргарита Леонидовна приедет вместе с Александром Леонидовичем и Петром Виленовичем. Вы не волнуйтесь, они знают, что вы не при смерти. Слава Богу, что все так обошлось, Владимир Анатольевич. Ребят ваших, конечно жалко.

Он повернулся к Сергееву, посмотрел на него уже без служебного выражения лица, но с явным уважением.

— Вы Анатольевича из тачки вытащили?

— Было дело, — сказал Сергеев. — Откуда знаешь?

— ГАИшники прояснили — они около забора прыгали, пока «мерс» разгорался. Вас видели, как вы шефа из салона выдираете. А потом, когда ё… — он покосился на Блинова, словно тот был институткой или барышней на выданье и материться при нем было грешно, и поправился. — Ну, когда тачка рванула, они увидели, как вы летите в обнимку и подумали, что все — конец.

— Он, Васильевич, не только меня из салона вытащил, — вмешался Блинчик, — если бы не он, гореть бы мне от первого выстрела. Он сообразил, что будут стрелять и успел скомандовать. И руль, когда Сашу убило, он перехватил. Если бы не он, меня бы с вами уже не было.

Может быть, Сергееву показалось, а, вполне возможно, и нет, но мысль о том, что Владимир Анатольевич мог покинуть этот прекрасный мир, не вызвала у Васильевича должного приступа ужаса и неконтролируемой скорби. Вполне объяснимая реакция профессионала, который служит другому хозяину, но знает правила игры. И эта сдержанность реакций внушала Михаилу уважение к гостю: быть слугой и быть слугой двух господ — разные вещи.

— Счастлив ваш Бог, Владимир Анатольевич! — он еще раз внимательно посмотрел на Сергеева, и едва заметно кивнул, как свой — своему. — Ребят я отдал в распоряжение Толику. Хорошие ребята. Потом, как ряды пополните, отдать не забудьте. На счет Саши, и Рубена с командой — мои соболезнования, еще раз.

— Спасибо тебе, Васильевич, — сказал Блинов. — И за ребят, и за заботу.

Искренне так сказал, веско — так отец-генерал говорит уцелевшим солдатам после тяжкого боя слова благодарности. Сказал, заставив одной интонацией вытянуться во фрунт Васильевича, и очередной раз поразив Сергеева неожиданностью реакций и многогранностью натуры. Блинчик был действительно, лидером, человеком, умеющим и любящим управлять — это был дар природы. Казалось, еще секунда — и склонятся знамена, взорвутся грохотом полковые барабаны, и, на легкий пиджак Васильевича, сухая, изящная рука, навесит орденскую ленту — и грянет в тысячу глоток троекратное «ура».

— Хорош, — подумал Михаил, — ох, как хорош. Вот теперь понятно, что сделало тебя, выпивоху и женолюба, величиной на политическом небосводе. Не ум, не обаяние, не внешность — вот это умение сказать то, что нужно, и так, как нужно, и в нужный момент, заставив окружающих думать и чувствовать в унисон. То, что называется новомодным словом харизма. Редкое явление во все времена, так как осмыслению и пониманию сути не подвержено.

Из коридора послышался шум, загудели несколько встревоженных мужских голосов. Приглушенный дверью до полной невнятности, стал слышен голос женский — раздраженный и резкий по тону. За стеной что-то с грохотом упало. Шум голосов перешел в разговор на сильно повышенных тонах. Васильевич, подняв брови, выпал из-под очарования Блинчиковых обертонов, и пробкой вылетел в коридор.

Дверь палаты распахнулась, пропуская Васильевича наружу, а звуки — во внутрь, и Сергеев услышал родной женский голос, посылавший кого-то к бениной матери.

— Вика, — подумал Сергеев, ласково.

— Руки убрал, на фиг! — раздалось со знакомой хрипотцой. — А не уберешь, тебе их лично Блинов и выдернет!

— Да, нельзя туда, — бубнил кто-то из бодигардов, — не положено!

— Руки убрал, я сказала! Телок в хлеву будешь за вымя тягать! Кому не положено!? Мне не положено?!

— Да, я не тягал! Не трогал я! Чего вы наезжаете!?

И с огромной радостью:

— Валерий Васильевич, ну, хоть вы объясните женщине, что сюда нельзя!

— Руки убрал! Слава Богу! Валера! Они вдвоем там?

— Доброго дня, Виктория Андроновна!

— Какая баба! — сказал Блинчик с неподдельным восторгом в слабом голосе. — За что тебе Умка, так везет? И коня, и в избу, и на охраняемый объект! Сергеев, ну, поделись, как тебе это удалось?

Вика в палату не вошла, а вбежала: встрепанная, почти без косметики, в синих джинсах и трикотажном свитерке. Похожая больше на старшекурсницу, чем на акулу пера.

Васильевич только заглянул в дверь, оценил обстановку, правильность принятого решения, и тут же ретировался.

Увидев распятого на вытяжках Блинова, и лежащего на соседней кровати в позе Тутанхамона Михаила, Плотникова нащупала стул, стоящий у стены, и уселась на него, чуть сгорбившись, опустив сумку между широко расставленных коленей.

Взгляд у нее был не самый дружелюбный.

— Сукин ты сын, — сказала она устало. — Негодный сукин сын!

Было неясно, к кому, собственно, она обращается — мужчины переглянулись.

— Весь Киев гудит — на Бориспольском перестрелка. Куча погибших. Кто говорит — пять человек, кто говорит — десять. Но все говорят, что живых нет.

Она подняла глаза на Блинчика.

— На тебя все газетчики уже некролог готовят.

— А ты, — сказала Вика Сергееву, — ты, позвонить мог? Ты что — не понимаешь — я думала, что тебя уже нет!? Почему? Почему тебе и в голову не пришло позвонить?

— Вика, — произнес Сергеев, примирительно, — да как бы я тебе позвонил? Я полчаса назад еще был без сознания!

— Виктория, — вмешался Блинов, — Умка правду говорит! Я понимаю, что ты волновалась. Тебе от Сидорчука позвонили? Ты, вообще, откуда знаешь, что мы здесь?

Плотникова посмотрела на него, как на предмет обстановки и опять перевела взгляд на Михаила.

— Ты хоть цел?

— Относительно. Могло быть хуже.

— Да, цел он, цел, — опять встрял в разговор Блинов со своим страдающим голосом, — успокойся.

Но на него не обратили внимания.

— Я думала, что ты погиб.

Она встала, и, подойдя к его кровати, склонилась над Сергеевым так, что ее челка почти касалась его лица.

— Я живой, — сказал Сергеев.

— Я вижу. Я испугалась. Я испугалась, что ты ушел не попрощавшись.

— Я не хотел тебя будить.

— Глупый, я не то имела в виду.

Она прикоснулась губами к его лбу. Дыхание было теплым, словно дуновение летнего ветра.

— Мог бы выйти, вышел бы, — проворчал Блинчик со своей кровати и грозно загремел растяжками. — Устроили тут нежности! Я вам что — статуя Командора?