Владыка ледяного сада. Носитель судьбы - Ярослав Гжендович

– Хайя! – крикнул Бенкей. – Двое вшивых бородатых вепрей и три собаки! За один день! Дальше! Дальше хватаем коней! Скоро все закончится! Просто вернемся в городок за своими вещами, подожжем его – и можем идти дальше на север!

Но начали опускаться сумерки, и Люди-Медведи растеряли силу духа. Я слышал, как Смильдрун орет, что на обоих перевалах должны гореть костры, а люди – сторожить их до утра. Это мало кому понравилось, поскольку они боялись холодного тумана, выходящего из урочищ, и на миг я понадеялся, что туда могут послать нас – и это был бы неплохой случай для бегства. Но так не вышло, и на перевал отправились ворчащие селяне, которым она за это пообещала по марке серебром.

– Ты сумел бы поймать этих лошадей? – спросил я Бенкея, который посмурнел, увидев, что Смюлле и Смильурф живы, и что их везут в городок на санях, хотя один из них и лежал с белым, как снег, лицом, а второй хрипел и кашлял кровавой пеной.

– Не сегодня, поскольку уж очень они рассержены, – ответил он. – И не завтра. И совершенно другим образом.

– Расскажи мне как, – сказал я на это. – Я же скажу тебе, что мы должны сделать.

И когда мы добрались до городка, я направился прямиком к Смильдрун.

– Я и мой брат Бенкей поймать коней для владетельная Смильдрун, – сказал я, стоя со склоненной покорно головой. – Мы уметь. Мы амитраи. Уметь конь.

– Замолчи, лунный пес! – крикнул Удулай и стеганул меня своим прутом под колени. – Как смеешь ты говорить с Дочерью Земли! С благородной Смильдрун! Что бы ты там не желал пролаять, ты должен сперва сказать мне, а уж я…

И он замолчал, потому что Смильдрун издала какой-то яростный клекот и наотмашь хлестнула его по лицу. Удулай испуганно заскулил, перевернув корыто, и ударился спиной в ворота хлева. Я продолжал стоять с покорно склоненной головой, но зыркал из-под опущенных век, как он вьется в грязи и размазывает кровь по лицу. Эта картина показалась мне страсть как хороша.

– Я и мой брат Бенкей уметь кони, – повторил я. – Хватать для красивая Смильдрун.

Она вытянула вперед большую, красную от мороза стопу и уперлась ею в мой подбородок, поднимая мне голову.

– Говори, малыш, – сказала. И я заговорил.

Назавтра мы все отправились на санях к молодому леску вырезать жерди, а потом – ставить ограду. И было по-другому, чем обычно, поскольку Бенкей говорил мне, как строить, а я истолковывал Людям-Медведям своим притворно кривым языком. Нам не было нужды работать тяжело, мы руководили и показывали, и лишь порой брались за топоры и ножи для ошкуривания. Получили мы также кашу с кусками ветчины и по кубку кислого молока, а потом и пива, а Удулай держался от нас подальше, ворча себе под нос и горстями прикладывая снег к припухшему фиолетовому лицу.

На следующее утро, когда все было готово, мы вышли за ограду, а за нами другие, с арканами и луками в руках – на случай, если бы нам пришло в голову сбежать.

– Я все сделаю сам, – заявил Бенкей, снимая старую куртку, полученную от какого-то ребенка, и запятнанную рубаху. Остался только в рваных меховых штанах и сапогах. Я смотрел, как он идет по снегу – полуголый, худой и жилистый. Нашел свежий конский навоз и натер им грудь и шею. Мы отправились дальше по камням, через ручей, а потом долго шли по засыпанным снегом горным лугам. Люди-Медведи следовали за нами, но не шумели и держались подальше, как мы и велели.

Табун рыл снег на расстоянии выстрела из лука. Бенкей поднял руку, и идущие следом встали. Он отдал мне свою куртку, шапку и рубаху и приказал ждать, а сам направился прямо к коням.

Вожак застриг ушами, увидев его, издал предупредительное ржанье и топнул, склоняя голову. Но Бенкей шел дальше, разве что теперь совсем медленно. Я слышал, как он тихо тянет какую-то монотонную мелодию, песенку без слов. Когда приблизился к табуну, раскинул руки и продолжал идти – медленным, спокойным шагом.

А потом вошел между лошадьми в самый центр табуна и присел на скалу.

И все. Животные пофыркивали, видя его, но через некоторое время вернулись к добыванию корма из-под снега.

А Бенкей сидел.

Через какое-то время, показавшееся мне целой эпохой – у меня и ноги успели замерзнуть в войлочных сапогах, – он медленно вынул из-за пояса несколько длинных кусков сушеного мяса, поломал их и разбросал вокруг себя. Кони быстро нашли их и сожрали, и еще через какое-то невероятно долгое время осторожно его обнюхали.

Он долго сидел там, на скале, окруженный морем хребтов, голов и стригущих воздух ушей, и не двигался. Пока в конце концов не возбудил интерес у золотого жеребца. Конь растолкал кобылиц, легко куснул какого-то жеребчика в шею и наконец прошел к скале, на которой сидел Бенкей. Тогда разведчик встал, отвернулся к нему спиной и отошел, найдя себе другую скалу. Я слышал издали, что он продолжает напевать.

Так повторялось несколько раз – табун начинал собираться вокруг, когда Бенкей разбрасывал в снегу мясо, а когда появлялся вожак, разведчик разворачивался спиной и уходил. Было видно, что жеребец становится все более заинтригованным и удивленным, но не боится и не начинает злиться.

В конце концов он ходил за Бенкеем след в след, вытягивая в его сторону голову и пытаясь его понюхать. Около полудня разведчик вдруг развернулся и позволил подойти к себе, а потом вынул из-за пояса последний кусок мяса и подал его вожаку с ладони. А потом раскинул руки и снова принялся напевать, раскачиваясь из стороны в сторону.

Не знаю, была причиной песня, которую он напевал, или поведение Бенкея, но жеребец, который сперва недоверчиво на него поглядывал с расстояния в несколько шагов, тоже принялся качать головой, подчиняясь ритму. Какой-то миг казалось, что они словно бы танцуют.

Это продолжалось довольно долго, а люди Смильдрун сидели на скалах и деревьях, завернувшись в шубы, попивая пиво со специями и медом, разогревая его себе в котелке. Я промерз насквозь и не понимал, как Бенкей выдерживает, голый до пояса.

Но он стоял там и танцевал с жеребцом, некоторое время держа голову возле его морды, совсем рядом с мощными челюстями. Они смотрели друг другу в глаза, Бенкей напевал и держал руки по обе стороны большой башки, но не касался его, хотя конь и двигал головой так, будто Бенкей подталкивал его ладонями.

Потом Хебзагал отступил на шаг и плавно повел руками, а жеребец опрокинулся на бок, хотя разведчик даже его не коснулся. Люди Медведи вскочили, но радостные крики моментально стихли, когда они вспомнили, что кричать нельзя. Я глянул на них и увидел, что у невыносимого толстого Смиргальда, что стоял подле матери, круглые глаза и открытый от удивления рот – а этого-то мне и нужно было.

Тем временем амитрай подошел к жеребцу и встал на нем, как на камне. Сделал несколько шагов по большому, выпуклому туловищу, осторожно уселся на него верхом, а потом и лег, опираясь телом о конскую шею. Сделался неподвижен.

Через некоторое время жеребец тряхнул головой, будто просыпаясь, и встал. Бенкей обнял его руками за шею и позволил себя поднять, а потом перекинул ногу через спину и выпрямился. Жеребец вздрогнул и несколько раз подскочил, помчался было вперед, но не казалось, что он желает сбросить следопыта. Они просто ехали вместе.