У звезд холодные пальцы - Ариадна Борисова

– Ну как?

– Добро, – прохрипел Силис.

– А ты еще выпей, – посоветовал купчий. – По второму разу всегда лучше идет.

В самом деле, с каждым глотком пилось легче. Силис осушил чашку. Скоро ему стало совсем хорошо, жарко и празднично, голова приятно вскружилась. Белозубая улыбка торговца, славного, щедрого человека, колыхалась на круглом лице, словно белая бабочка. Да и само лицо почему-то плавно покачивалось.

– У меня хватит напитка, чтобы все твои друзья три ночи плясали от счастья, – широко улыбнулся нельгезид.

– За что меняешь?

– Можешь ли принести рога Водяного быка? – шепотом спросил торговец. – Я слышал, у вас их здесь много…

Потрясенный его словами, Силис пошатнулся. В затуманенной голове мгновенно прояснело.

– Рога брата Быка Мороза, мужа Зимы! Грех, что ты, что ты! Этот запрет ни один северянин не преступит! На рог Водяного быка и набрести-то нечаянно страшно, а торговать им, будто менной вещью, значит навлечь беду на себя и родичей!

– Грех-грех, – хехекнул перекупщик, согласно кивая. – Не волнуйся, почтенный, я пошутил…

* * *

К вечеру народ завел хороводы на срединной поляне. Сначала все танцевали осуохай, затем кочевники в кои-то веки объединились ради веселой родовой пляски. Скромный числом мужской круг расширился, принял в себя жен и девиц. Запевкам вторили с ленцою, обороты делали плавные, степенные… И вдруг ка-ак подпрыгнули да ка-ак понеслись! Зайцами поскакали, Бешеной Погремушкой зареготали-заахали! Завертелись так стремительно, что ног не видно стало, будто не на земле плясали, а на воздушной подушке. Казалось, еще чуть – и кто-нибудь, вылетев из хоровода, унесется в небо, запущенный раскрученной пращой… Ах, какой же пылкий и быстрый этот лесной танец, зажигающий кровь!

Позже, когда Эрги-Эн потонул в густых клубах дымокуров, заиграли шумящие-поющие снасти и звонкоголосые хомусы. А немного погодя люди запели. Не был бы торговый праздник праздником, не звучи на нем песня!

Кто был тот певец безвестный, что во дни первотворенья звук волшебный, дух небесный вдохновил на песнопенья? Кто же голосом над чащей, словно птица, взмыл впервые – человек, ручей журчащий или горы грозовые? Невзначай запел, с охотой, вторя ли ветрам от скуки, или ведал этот кто-то, как слова сплести и звуки? Пел ли в счастье, не умея выразить его иначе, или, скорбь излить не смея, песней скрыл порывы плача? Или, сколько сердцу было радости дано невнятной, веры, трепета и пыла, и любви невероятной, горло враз перехлестнуло и, наверное, на месте душу в клочья бы рвануло, не взлети все это песней?!

Прекрасным певцом оказался один старый кузнец орхо. Он приступил к песне негромко, как бы издалека, смущаясь, но кипучий гомон внезапно прекратился. Весь берег утих и прислушался. А голос становился шире и выше, песня влекла к себе и в то же время парила вверху, обнимая невесомыми крыльями горы и аласы, Большую Реку и Великий лес.