Календарь Морзе - Павел Иевлев

– Они ж как комары, – ухмыльнулся Аполлион, – эта вон даже талантец себе насосала. Велика сила массмедиа! А все этот ваш…

Все обернулись ко мне, и я, как это бывает во сне, внезапно понял, что стою на полу в одних трусах, как заснул в палатке. Было неловко и странно.

– Что, Антон, не спится? – Развернувшийся на стуле в мою сторону носитель кожанки оказался Александром Анатольевичем.

Я хотел ответить, что как раз сплю, но говорить почему-то не мог, только пожал плечами.

– Чужак… – неопределенным тоном сказал священник. – Зачем ты приблизил его, скомороше?

– Эх, Антоша, вечно ты берегов не видишь! – укоризненно покачал головой Кеширский. Бубенчики на его шапке мелодично звякнули. – А ведь такой талантливый мальчик…

– Может, его… Того-этого? – непонятно, но довольно зловеще спросил Председатель. – Чего он везде лезет-то? Мальчик-хренальчик…

Вот сука! Попадись мне теперь…

– Он полезен, – возразил Александр Анатольевич, – вот подсказал, где колдуна искать… Правда, Антон?

Я по-прежнему не мог говорить, так что ничего и не ответил. Даже во сне я не испытывал большого желания быть полезным.

Я вам не витаминный салат.

– Проснись, проснись, Антон! – Я открыл глаза, но ничего не увидел. В палатке было темно, сильно пахло сладковатым дымом, а меня трясла за плечо Анюта. – Да проснись ты, мне страшно!

Она всхлипывала и дрожала, я на ощупь обнял ее за плечи и прижал к себе. Щеки ее были мокрыми от слез.

– Мне приснился жуткий сон, – сказала она, отдышавшись, – такой реальный…

– Успокойся, уже все, я с тобой, это просто сон… Расскажи, станет легче.

– Мне приснилось, что я умерла.

– Э… Ну… – Я не нашелся, что на это сказать.

– Массовые похороны, городское кладбище, десяток гробов в ряд, мэр весь в траурном. Толкает речь «потеряли молодых и лучших, город никогда не забудет…». Я смотрю как будто со стороны, издалека, но отчетливо вижу себя лежащей в гробу, на лбу у меня эта дурацкая бумажная лента, в руках свечка… Идет мелкий дождь, и все мокрые, и я в гробу мокрая. А потом вышел жуткий священник, весь в черном, на лице рваный шрам и ухмылка злобная… Что с тобой?

Я, видимо, вздрогнул от неожиданности.

– Ничего, просто ты так рассказываешь, что я прямо как будто сам увидел…

– Священник заговорил про жертву Авраамову и про то, что жертва принята, и кровь искупила, и теперь все будет по-другому. Все в трауре, много народу – чуть ли не весь город стоит. Я вижу – они только делают вид, что им жалко тех, кто в гробах, а на самом деле довольны. Переглядываются исподтишка, улыбки прячут, перемигиваются – вот, мол, теперь-то по-нашему все будет! И я вижу, что все они одинаковые, но пустые внутри…

А ты стоишь перед моим гробом, лицо у тебя мертвое и страшное, мертвее моего. Как будто это тебя сейчас будут хоронить. А я хочу тебе сказать, чтобы ты не убивался, что я в гробу не вся, что я еще и тут, снаружи, смотрю на тебя, но не могу… И так мне от этого стало горько и страшно, что я проснулась. Прости, что разбудила, но мне было очень плохо. Наверное, я просто лишнего выпила, да?

– Да, есть немного, – сказал я, – перебрала с непривычки, бывает. Не бери в голову.

Подозрительно пахнет дым этой цыганской спирали, и сны от него странные. Надо было, правда, в ларьке купить. Выполз покурить, заодно загасил остаток и палатку проветрил, благо комаров сдуло поднявшимся от реки ветерком. Потом залез обратно и успокоил Анюту наилучшим из доступных способов.

А утром был рыбак.

– Рыбак ушел? – спросил я, вылезая из палатки.

– Какой рыбак? – удивилась Анюта.

– Да вот, на мостках сидел утром…

– Утром? Утром ты дрых без задних ног! – засмеялась она.

– Это кто еще дрых! Это ты храпела на всю округу, а я встал вместе с солнцем… Правда, потом обратно лег.

– Я не храплю!

– Все храпуны так думают. Так что рыбак был, я с ним поболтал даже. Странный такой… Ловит рыбу и отпускает. Двух пальцев нет на руке.

– Двух пальцев? – Анюта посмотрела на меня странно: – Указательного и среднего, на правой руке?

– Ну да, – удивился я, – знакомый, что ли?

– Слышала о нем… – ответила она уклончиво и задумалась.