Отморозки: Другим путем - Андрей Земляной

– Легко, – осклабился Львов. – Собрали колодец из шести шпал, сверху воткнули обрезанную колесную пару в двух ступицах и пол поставили. Остальное – дело техники… Куда лезешь! – заорал он вдруг и кинулся к соседнему вагону. – Ты что творишь, апездол! – донеслось уже тише.

Анненков посмотрел на то, как Львов-Маркин распекает какого-то пожилого мастерового в промасленной спецовке, а тот пытается оправдаться, размахивая руками, повернулся и пошел к выходу. Тут и без него есть кому команды командовать и решения решать. Похоже, бронепоезда у них будут…

На офицерском совете определили порядок движения. Конные части должны пойти своим ходом, но без лишнего груза и имущества, так что они вполне могли двигаться со скоростью десять-двенадцать километров в час, пять-шесть часов, а это фактически и была скорость поездов тех времён, по изуродованному войной рельсовому пути, с маломощными и порядком изношенными паровозами.

Зато путь по железной дороге был не только быстрее, но и не изматывал солдат постоянными маршами и позволял в случае чего встретить атаку в боеготовом состоянии.

Всего загрузили три состава при шести паровозах, собрав для этого дела практически всех, кто мог эксплуатировать такой непростой транспорт, как паровоз, и, прицепив для надёжности к каждому по два тендера с углём. С помощью немецких полевых телефонов протянули связь между паровозами внутри составов.

Во главе этого каравана шел бронепоезд, ко всеобщему изумлению, самый настоящий! Две «овечки», зашитые котельным железом, два броневагона с пулеметами, три бронеплощадки с орудиями, штабной вагон, тоже зашитый котельным железом, – Львов заставил рабочих сделать все возможное и невозможное. На борту этого чуда красовалась надпись, выполненная славянской вязью: «За Родину!», и Анненков хмыкнул, представив себе, скольких усилий его товарищу стоило не продолжить этот лозунг…

В штабном вагоне, ранее принадлежавшем Людендорфу, поставили телефонный коммутатор для связи с вагонами и локомотивами, и Львов-Маркин с удовлетворением принял на себя командование главной ударной силой «бригады».

Потратив почти сутки на все приготовления, поезда один за другим покидали станцию, вытягиваясь в линию. Связь между составами решили держать флажным семафором, заранее обговорив десяток простейших сообщений и команд.

В первом и последнем составах располагались пушки – в Ковно рачительный Анненков-Рябинин затрофеил целую немецкую батарею, пулемёты, число которых выросло уже до тридцати штук, не считая тех, что стояли на бронепоезде, и пехотинцы, расчёты орудий и пулеметов, офицеры и весь военный скарб. В среднем эшелоне разместился госпиталь и все раненые, калечные и вообще небоевой состав. К каждому поезду прицепили по открытой платформе, на которых дымили полевые кухни, а в последнем составе готовили еду ещё и для казаков, скакавших налегке.

Казаки должны были по пути выдвигаться вперёд и в стороны, уничтожая телеграфную связь, и станции поезда должны проходить уже после обрыва проводов. Ещё у казачьего арьергарда была важная миссия – взрывать железнодорожные стрелки и разрушать водонапорные башни, пробивая водосборные баки.

Три состава – почти сто вагонов – двигались по дороге, раздолбанной военными перевозками, со скоростью не выше пятнадцати километров в час, а чуть впереди по боковым дорогам скакали казачьи разъезды.

Есаул Анненков шёл вместе с передовой сотней и, завидев вдалеке строения железнодорожной станции, сверился с картой. Это, должно быть, Кошедары – первая станция на долгом пути к Минску.

– Хорунжий! Давай заходи с юга и глянь там на немчиков. Если что серьёзное увидишь, сразу красной ракетой сигналь, ну а атака – зеленая…

– Есть! – молодой хорунжий бросил руку к козырьку фуражки и вместе с десятком всадников скрылся за поворотом дороги.

Зелёная ракета поднялась в небо как раз в тот момент, когда Анненков уже начал терять терпение.

– Пики – к бою! Шашки – вон! В атаку… марш-марш! – И казачья лава начала набирать ход.

Страшен и неудержим удар разогнавшейся конницы. Всадники, сметая жалкие попытки сопротивления, пронеслись по улицам тихого городка и ворвались на станцию. Первым делом они превратили в обломки оба телеграфных аппарата, зарубили четырех немецких телеграфистов и одного местного, некстати подвернувшегося под клинок. По-хорошему, следовало бы уничтожить и остальных связистов, испуганно жавшихся по стенам, но Анненкова уже немного подташнивало от обилия пролитой крови. Поэтому он просто приказал запереть их в подвале.

Казаки подошли к делу «творчески», в стиле Львова-Маркина. Не найдя подходящего подвала, они прикладами и нагайками загнали бедолаг в угольную яму, навалили сверху какие-то доски, которые для верности забросали углем, обломками камня и всяким мусором. Затем, быстро перестреляв десяток солдат из тыловой роты, взорвали телеграфные столбы, разбили изоляторы и на мелкие куски порезали провода.

Охотники Львова, выскочившие из вагонов, приняли посильное участие в общем веселье, повесив на вокзальных дверях немецкого коменданта, а чтобы ему не было скучно, вместе с ним вздернули и начальника станции. Хорунжему, пытавшемуся остановить это безобразие, «львовцы» ответили, что «командир – их благородие штабс-капитан Львов, велел за „колом-брым-сионизм“^[63] вешать безо всякой жалости, чтобы всем прочим неповадно было!» Услышав это дивное определение, случившийся поблизости Анненков хохотал так, что чуть из седла не выпал.

Так и пошли, обрывая связь и сбивая немногочисленные заслоны из тыловиков.

Мелочь типа полустанков и разъездов проскакивали, не останавливаясь, а первую остановку для пополнения углём и водой сделали только на следующий день, перед Вильно на станции Лентварис. Анненков и Львов лично обошли все три состава и, убедившись в том, что все готовы, решили продолжить движение.

Значительное сопротивление впервые встретилось только под Вильной, в которую железная дорога входила с юга. Саксонский сто первый гренадерский полк, направлявшийся на фронт, где продолжались упорные бои, грузился по вагонам. Орали фельдфебели, ругались офицеры, толпились солдаты, ржали полковые лошади, не желавшие заходить в тесные вагоны. На одном из перронов густо дымили полевые кухни. На дорогу подданных кайзера полагалось накормить, и по всему вокзалу, перебивая запахи угольного дыма, осевой смазки и креозота, расплывался вкусный аромат гуляша с квашеной капустой, щедро заправленной мясом и салом.

Казаки ворвались в это вавилонское столпотворение точно обезумевшие волки в овчарню, разрывая и рубя всех напропалую. Саксонцы растерялись: уж кого-кого, а казаков здесь ожидали увидеть в самую последнюю очередь. Шашки и пики собирали свою страшную жатву, и лишь когда на земле валялась уже добрая сотня трупов, гренадеры наконец опомнились и начали оказывать сопротивление.

Хлопнуло несколько одиночных выстрелов, ахнул нестройный винтовочный залп, и сквозь казачий рев пробилась визгливая команда: «Bajonett auf!»^[64]. На правом фланге от вагонов неожиданно врезал длинной очередью оживший пулемёт. Казаки подались назад, уходя от кинжального огня в реденькую рощицу.