Ночная смена. Крепость живых - Николай Берг

– А если что серьезное будет здесь? Чтоб по вашему уровню?

– А с серьезным здесь я сам не справлюсь. Одно дело рану забинтовать или кровотечение остановить на выезде. Инфаркт лечить в полевых условиях или операции на Комендантском плацу голыми руками делать… Надо налаживать связь с Кронштадтом. Если у них есть больница, надо договариваться, чтоб у себя они принимали наших.

– Резонно… Сегодня был разговор с комендантом Кронштадта. Ситуация у них тяжеленная. Но говорят, что справляются. Очень просили прислать докторшу. Мне это, честно говоря, не нравится – два врача лучше, чем один. Значит, организуете работу здесь и поедете к мореманам договариваться. Обещаете вернуться?

– Почему спрашиваете?

– Жизненный опыт. Если в Кронштадте справились с ситуацией, там жить будет легче. А найти себе оправдания, тем более что вы тут особо и не связаны ничем…

– А вы?

– У меня семья сейчас в городе. Велел им не выходить. Не выходят. И таких много.

– Ясно. Землю есть не буду, но вернуться обещаю.

– Тогда приступайте. Павел Ильич сейчас провернет аферу с топливом, обеспечим эмчеэсовцев и себя заодно – и на Кронштадт. Кстати, сейчас у нас в музее идет работа по подготовке колесной техники. Из экспонатов две БРДМ на ходу скоро будут. За сутки обещали управиться, да и мужики с Монетного двора взялись помогать, а там действительно мастера-феномены. Так что у разведки будет дельный транспорт. Учтите это.

– Учту. С детства мечтал на ваших машинках покататься.

– Вот и хорошо…

Из распахнувшихся дверей кто-то кричит:

– Тут доктора? Там женщине плохо!!!

Ну вот и началось…

Началось, однако, еще хуже – на выходе нас поджидал довольный собой Крыс Подвальный. По его словам, он хорошо поработал, в связи с чем не пора ли поднять ему звание? Все пожитки из машин уже перетащили в магазинчик, даже рассортировали, все пучком, только Няку девки забрали. Сейчас с нею там, в тюрьме, играются.

– Какую Няку?

– Да кошку из клетки! Ее так девки назвали.

Валентина белеет как полотно и неловко – мешком – садится на ступеньки лестницы. Что это она?

– Мурка… Она же укушена! Она инфицирована!

– Бежим!

Я и Михайлов галопом несемся к тюрьме. Николаич остается с обезножевшей Валентиной, куда-то лихорадочно звонит. По дороге Михайлов цепляет парный патруль из своих орлов, и те бегут с нами.

В тюрьме все как-то слишком нормально. Нет, конечно, кто-то из детей ревет в голос, кто-то переругивается по-женски, на высоких тонах, но все спокойно – и рев из категории «дай, а то не заткнусь!», и перебранка рутинная. Охранник, из михайловских же, взъерошен и потен, но без ужаса в глазах.

– Обстановка? – Это Михайлов.

– Кошмарная! Смените меня, а? Тут же одни бабы – и то им не так, и это не так… Я ж им не нанятый. Не поверишь, требуют, чтоб я им мебель двигал. А тут все привинчено и к полу приколочено! Я им: мужики закончат работу, пусть и двигают… Так дармоедом обозвали…

– Кошка где?

– А вон у девчонок. Они ее сейчас до смерти загладят.

Подбираемся к куче малышни. В центре действительно наша Мурка. Вполне благополучного вида. Обычно она так поет песни, когда нажрется до отвала.

– Уфф… – громко выдает Михайлов. И, переведя дух, продолжает: – Девочки, кисе надо своих деток проведать. Доктор, возьмите кису на руки.

Девчонки начинают канючить, но шеф охраны тверд как скала. И мы торжественно отбываем с Муркой на руках. Вообще-то тут что-то не так. Кису кусали, судя по рассказам Валентины, уже явно больше, чем сутки назад. И кисе хоть бы хны.

Киса довольна собой и жизнью, на вид совершенно здорова. Но царапины на морде есть.

Непонятно.

Увидев нас с котейкой, Валентина медленно розовеет. Приятно видеть, как ее синие губы возвращают прежнюю окраску, а то жуть что было.

– Совершенно не понимаю… Больше суток прошло. В тепле. Она должна была обратиться еще до погрузки в автобус…

– Вообще-то, Валентина Ивановна, вы так больше не надо… – Это Николаич.

– Конечно. Но как с кошкой следовало поступить?

– Предупредить моих, они бы и присмотрели. А то сами понимаете…

– Да, конечно. Но я боялась, что вы это воспримете как нелепую сентиментальность.

– После того как вы сутки живность потрошили? Бросьте. Ну да ладно, хорошо то, что хорошо кончается. Значит, не все укусы зомби смертельны?

– Или не для всех смертельны. Надо понаблюдать. Мурка пока пусть в клетке поживет.

– Не тяжело ей будет?

– Нет, наша главврач цветы любила. А Мурка в горшки гадила, есть у нее такая прихоть. Потому приказано было ее убрать вон из поликлиники. Но сторожа и санитарки ее любили – она ласковая и постоянно в полуподвале крыс давила. А там у нас раздевалки, комната сторожей и санитарские. Поэтому ее днем прятали в коробку, а ночью она гуляла. Последний год никто из сторожей ни одной крысы не видал.

– А главврач?

– Ну за Муркой убирали, так что все были довольны.

– Слушайте, там человеку плохо, а вы тут с кошкой рассусоливаете!

– Иду-иду!

С человеком все оказывается просто – закатила тетка истерику аккурат у туалета. Нормальную такую истерику, с воем, криком и валянием по земле, чего я давно не видал.

Но позы театральные, не обмочилась, колотится о землю осторожно. И чашка холодной воды в физиономию оказалась самым действенным лекарством. Я-то боялся, что диабетичка или сердечница. Бог миловал… Пока миловал. Но две тысячи человек – весной, на холоде да в неудобстве обязательно выдадут…

Додумать не успеваю – у Иоанновских ворот какой-то крик и брань, причем нехорошая брань.

Вообще-то можно бы и не ходить… Но тут мало стволов, и мой может оказаться не лишним. Оказывается, брань из-за того, что в ворота прошло семейство, а в семействе двое мальчишек, и один из них перебинтован – кисть руки. Родитель говорит, что это он порезался, а охранники тычут пальцами в уже висящий лист с информацией (а молодец печатник!) и требуют отвести пацана в карантин, против чего выступают оба родителя. Пацаны ревут, отец матерится – охранники не уступают, а вокруг народу уже столпилось куча, глазеют. Надо вмешаться, но хорошо бы, чтоб охрана сама справилась. Нечего мне из себя изображать ангела небесного.

На помощь охранникам подоспевает тот самый милиционер с «кедром», козыряет на ходу и разрешает идти с сыном папе. Маму с другим сыном отправляет на сборный пункт – на все требования не разъединять семью жестко отвечает об установленных карантинных правилах, а пытающегося качать права папу предупреждает: либо семья будет соблюдать правила в крепости, либо совершенно свободно может валить на все четыре стороны. Папа стихает от такой перспективы.