Фазовый переход. Том 1. Дебют - Василий Звягинцев

Новиков мельком отметил этот неоднократно подтверждавшийся практикой факт и принялся раскуривать сигару.

– Ну что, братцы, теперь, может, вы нас в курс введете, что тут в наше отсутствие творилось? Старые газеты и хроники мы, само собой, посмотрим, то, что внимания заслуживает, а в общем?

Шульгин перевел взгляд с Воронцова на Феста и обратно. Они же здесь оставались «смотрящими». Каждый в своей сфере деятельности и внимания.

Говорить пришлось все же Фесту. Адмирал умело, как освоил это искусство с юных, пожалуй, еще докурсантских лет, сумел объяснить окружающим, что «наш юный друг» справится с заданием гораздо лучше. Никто и не собирался ему возражать, но Дмитрий тем не менее счел нужным привести несколько неубиваемых доводов, в чем будет заключаться польза для всех присутствующих от такого именно распределения ролей. Это, разумеется, тоже было элементом общих игр, по которым Воронцов откровенно соскучился, но исполнено в лучших традициях, даже Шульгин завистливо прищелкнул языком.

Вадиму порученная «старшим товарищем» задача трудной не казалась. Он в отличие от Секонда в академиях не обучался, но докладывать коротко, точно и исключительно по делу, не отвлекаясь на несущественные подробности, умел. Да и показаться перед учителями и наставниками в выгодном свете никогда не вредно. Это Дмитрию Сергеевичу лишний авторитет ни к чему, и старого хватает, а ему отчего же не отличиться в очередной раз. Тем более – столько не виделись! Если Александр Иванович с Новиковым сами по себе не слишком изменились, то Фест за два года – весьма значительно. Его взгляды на них – тоже. И не в самоуверенности и зазнайстве здесь дело.

– Только разрешите сначала один вопрос перед тем, как начну про «дела наши скорбные» рассказывать, – чуть усмехнулся Вадим, вспомнив момент из фильма, который «старшие товарищи» успели посмотреть еще в «первой жизни»[56].

– Ну давай, – кивнул Шульгин.

– Какой, по большому счету, смысл во всех ваших «открытиях и исследованиях»? Ну, что угрозу дальнейших вторжений устранили – это ясно. А научная часть? Вы ж ничего такого нигде опубликовать не сможете. Разве что в виде очередного фантастического романа.

Новиков с Шульгиным переглянулись.

– Прагматиком ты, однако, успел стать. Не сказать, что это сильно здорово. Мы вон насколько дольше тебя прожили, а так романтиками и остались. Нам просто интересно жить, ну и познавать эту жизнь во всех ее проявлениях, – вместо Шульгина ответил Новиков, а Воронцов согласно кивнул.

– Если б я в ваше время рос, может, тоже романтиком сейчас числился бы. Но – увы… – видно было, что Вадим рассчитывал получить какой-то другой ответ.

Ну, раз хотел – пожалуйста. Новиков сделал глоток из тяжелой кружки, после чего сказал:

– Знаешь, мне отчего-то кажется, что совсем скоро и опубликовать наши открытия можно будет, и еще много интересных явлений в мире произойдет. Вы ж тут без нас тоже время не теряли?

– Очередное прозрение?

– Скорее – настроение. Так мы тебя слушаем.

Свой доклад-отчет Вадим постарался уложить строго в академический час, для чего пришлось исключить все живые, нередко весьма экзотические подробности, оставив только выскобленный до снежной белизны скелет истории[57].

– Вот, значит, оно как, – со сложной интонацией произнес Новиков, ни разу не перебивший Ляхова.

– Да уж, потрудились ребята славно, – не то осуждающе, не то одобрительно согласился Шульгин, обращаясь к Воронцову. – Что значит здоровая, не сдерживаемая ничем инициатива. А твоя роль и прочих остававшихся здесь товарищей никак не преуменьшена? Не слишком ли много ответственности «братья Ляховы» с сочувствующими им лицами на себя взяли, пользуясь вашей снисходительностью, сопряженной с невзиранием?

Цитата из Салтыкова-Щедрина пришлась очень к месту, хоть и перефразировал ее Сашка применительно к текущему моменту[58].

– Ни в коем случае не преуменьшена, – широко улыбнулся Воронцов. – Все так и было. Надо же когда-нибудь позволить молодежи проявить заложенный в нее потенциал? Мне помнится, кое-кто из присутствующих в звании старшего лейтенанта запаса взялся округом, а потом и фронтом командовать. И вроде ничего – получилось. Так бы и в «Маршала Победы» выбился, если б не помешали. А тут все-таки два настоящим образом выслужившихся полковника, с академическим образованием, знанием нынешней геополитики и несравнимым с вашим тех времен жизненным опытом. Так что, я считаю, свобода действий им была предоставлена вполне правомерно, и распорядились они ею достаточно разумно. Мировая термоядерная война ведь еще не началась? А остальное поправимо.

Воронцов говорил вроде и серьезно, однако кое-какая издевка в его тоне чувствовалась, для понимающего человека, по крайней мере. А тут все были понимающие.

– Да мы разве что-нибудь говорим? – в ответ улыбнулся Новиков. Сначала – Воронцову, потом, уже несколько покровительственно – Фесту. – Нормально все, сообразно обстоятельствам. Просто снова слегка странно. Казалось бы – всего ничего мы отсутствовали, а тут такие дела у вас случились… Рипом ван Винклем все же себя чувствуешь. Да оно, пожалуй, и к лучшему. Сколько узелков будто сами собой развязались. Осталось с вашим «Крестом» разобраться, а там и на покой можно. Как там говаривал Кандид у Вольтера, переживший миллион приключений и растранжиривший миллионы пиастров: «Надо возделывать свой садик»?

– Примерно так, – подтвердил Фест, за компанию с Секондом постоянно расширявший и углублявший свое классическое образование, весьма довольный тем, что санкции и репрессии, в чем бы они ни выражались, ему в ближайшее время не грозят.

– «Так» в смысле что у Вольтера написано или что нам действительно на покой пора? – тут же отреагировал Шульгин.

– Исключительно в смысле точности цитаты. Вы, как всегда, на высоте. А что касается второго, то вы наверняка и слова Блока помните?

– Еще б не помнить. «И вечный бой! Покой нам только снится сквозь кровь и пыль… Летит, летит степная кобылица и мнет ковыль…»[59]Это?

– Не спеши льстить себе, Александр Иванович, – вдруг тихо сказал промолчавший все это время Кирсанов. – Молодой человек мог иметь в виду и другую цитату: «Уж не мечтать о подвигах и славе, Все миновалось, молодость прошла…»