Хроники Вторжения - Ярослав Веров

– Модест звонит. Писатель Татарчук погиб. Да, обстоятельства те же. Да, можно оформлять.

Долгая пауза, и вдруг новый диалог:

– Активизация в параллельной линии.

– Объект?

– Не знаю. Параметры его. Возможность инверсии.

– С кем?

– Объект Дейншнизель.

– Время?

– Ориентировочно. Двое суток в местном будущем. Ноль в мировом времени.

– Тяжесть возмущения в общемировой линии?

– Пренебрежима.

– В параллельной линии?

– Абсолютная неопределенность.

Вдруг, как будто даже другим голосом, по-человечески злорадным, второй произносит:

– У Лингонов будут проблемы.

И оба начинают хохотать, словно каркают. Опять долгая пауза и:

– Объект на контроле. Нештатное возвращение. Звони.

Опять «пик-пик-пик», пауза.

– Не отвечает.

– Отложим. Иду принимать объект...

Да-а, на Сеню было жалко смотреть. Он сопел, тер щеки; то закатывал глаза к потолку, то нехорошо глядел на диктофон, будто тот был в чем-то виноват.

На пленке Сенино возвращение «выглядело» совсем не так, как он это описывал. Было много шуму – Сеня бился в истерике: сперва просто матерился бессвязно, потом кричал неразборчиво. Я разобрал только «ну почему, почему мы все такие?!» – это он повторял несколько раз, потом – «ненавижу, с-су-ку!» и еще что-то в том же роде. Потом его, действительно, стошнило...

Тут наш Сеня коршуном схватил со стола диктофон и хотел было запустить им прямо в окно, но Эдик с завидной быстротой перехватил его руку. Забрал диктофон, выключил, бросил на стол.

– Вот такие дела, парни. Ну что? Какие будут соображения?

Мы молчали. Я, если честно, испугался за Сеню – очень уж неважно выглядел наш лауреат. Бледный, губы трусятся. Схватился было за коньяк, но поставил обратно, видно, все ему поперек горла встало.

– Что, нет соображений? – словно не замечая Сениных соплей, осведомился Эдик. – Кстати, Семен, как на самом деле назывался твой «Титаник»?

Сеня шумно перевел дух. Наконец, буркнул:

– Да хрен его знает... Не помню.

– Не «Титаник», конечно, – констатировал Эдуард. – Я надеюсь, вам уже все понятно?

– У меня пиво в холодильнике, – почему-то извиняющимся тоном ответил я. – Принести?

– Ну, если тебе от этого станет легче, то принеси, – разрешил Эдик.

Я пошел на кухню. Эдик поднялся вслед за мной.

– Слышишь, старик, может, Семену этого не говорить?

– Чего? – все еще не понимал я.

– Что его использовали, как «торпеду»?

– Какую торпеду?

– Это так на зоне называют заключенного, который проиграл в карты свою жизнь, – пояснил Эдик. – Его жизнь принадлежит выигравшему. И тот использует его как убийцу-смертника для какого-нибудь своего врага.

– Это что, правда?

– Натуральная. А если «торпеда» – «петух», используют, чтобы законтачить, то есть, «опустить» какого-нибудь «авторитета». Бросается тот ему на шею, лобызает. Все, «авторитет» теперь тоже «петух». А «торпеду» за это убивают. Теперь понимаешь?

– Нет.

Эдуард вздохнул:

– Понимаешь, Викулыч, мы, писатели, себя сами превращаем в «торпеды». Ради признания, славы, тиражей. Если бы Сеня не стал в душе «торпедой», разве бы он пошел на Банную, решился бы себя простимулировать? Ну, не держи зря открытым холодильник, доставай пиво.

Я протянул ему бутылку, Эдик принял, пальцами снял крышку, глотнул.

– Давай, тебе открою.

Я подал свою.

– На, держи. Ну что, понял, наконец?

– Так что, он фээсбэшникам продался?

– Да, плохо быть по пояс деревянным. Мэмэмам. То есть, Модесту и Матвею. Два «мэ». А еще точнее, тому или тем, кто их сюда послал.

– На Землю?

– Наконец-то. В нашу Вселенную, Викулыч, фантаст ты гребаный.

– От фантаста и слышу, – буркнул я.

– Принято. Ладно, пошли утешать нашего лауреата. Захвати еще бутылочек.

Сеня наполеоном расхаживал по комнате.

– Они мной управляли! – твердо сообщил он. – Вы же слышали? Управляли. Это не я. Они меня перекинули со свадьбы на звездолет, они мне марсианина подсунули. Дурью накачали. Это не я хотел курить, это они меня заставили. Совершенно ясно, что механик тоже был подослан, и террористы...

– Говоришь, заставили? – жестко спросил Эдик. – А о чем ты хотел писать, помнишь? В романе?

– Так то в романе...

– Вот бы и писал в романе, – Эдик, похоже, разозлился.

– Вы что это, мужики? Я не понял. Вы что? Викула, скажи? Ведь я пострадал, зачем он так на меня?

– Затем, что ты, засранец, людей погубил. Живых людей, понял? Ради сюжетика.

– Почему это живых? – вскинулся Сеня. Голос его зазвенел: – С чего это ты взял, что живых? Это все виртуальное.

– А куда ты исчезал из Машины? В чьей одежде вернулся? Куда мэмэмы исчезли? В тартарары?

– Почем я знаю?! Я не ученый, я писатель! Называется – стимулятор, я и стимулировал!

– Ну, а там сердце не дрогнуло?

Сеня сник.

– Вот то-то.

– Это что же... это я Шнизеля?.. По-настоящему?

Эдик посмотрел на него и отвернулся.

– Мужики, что ж мне теперь делать?

– Грехи замаливать.

Я оценил эту фразу в устах богоборца и убежденного атеиста и решил вмешаться, надо было разрядить обстановку.

– Ребята, прошлого не вернешь. Надо жить дальше. Эдик, ты лучше объясни нам, как могло получиться, чтобы Шнизель пришел на Машину после того, как его... – тут я прикусил язык. – А если бы он не пошел?

Эдуард уже, похоже, выпустил пар. Прежним голосом сказал:

– Ты, Викула, наверное, невнимательно слушал запись. Вспомни, как мэмэмы говорили о времени. Они упоминали местное, то есть, наше время, мировое время, параллельную линию, мировую, общемировую линию. Это все разные времена. И сдается мне, что все это объединено некой общемировой линией. То есть общемировым временем. И что будущее в нашем времени в общемировом вполне может оказаться прошлым. И поэтому Шнизель не мог не пойти на Машину в нашем времени. Где-то на общемировой линии судеб это был свершившийся факт.

– Постой, Эдик, – осенило меня. – А зачем этим пришельцам вообще все это понадобилось? То есть, выманивать писателей в другие миры, провоцировать их там на какие-то действия, зачем?