Любовь и свобода - Андрей Лазарчук

— Так плохо было?

— Да не то чтобы плохо… Не знаю, как сказать. Не по-моему. Всё, что ни делалось — делалось не по-моему. Вот я и намечтался…

— Да брось ты.

— Ну, почему? Помнишь, проповедник приезжал… как его?.. Забыл. Ну, в общем…

— Да помню. Только не верю я во всю эту шелуху.

— Да и я тоже не верю. Другое дело, что нельзя придумать того, чего на свете быть не может. Наоборот может быть, а чтобы так — нет.

— Скажешь тоже. Вот я сколько раз придумывал, что могу летать. Даже без крыльев — так, раскинул руки и полетел. Ну, и?..

— Горцы могли.

— Сказки.

— Не сказки. В школьной фильмотеке есть вполне себе документальное кино…

— Кино — это…

Вышла Илли, переодетая, с рюкзаком на плече.

— Правильная девчонка, — сказал Порох. — Надёжная.

Он перекинул ноги через передний борт и сразу оказался на водительском месте.

— Куда теперь, командир?

Илли забралась в кузов.

— Две точки, Лей. Штаб гарнизона — просто для очистки совести. А потом — продуктовый склад. Надо в лагерь завезти… ну, сколько сможем.

Порох кивнул, не оборачиваясь.

И тут Лимону показалось, что он слышит какой-то невозможный здесь звук!

— Ребята, тихо, — сказал он. — Порох, заглуши мотор.

Тот послушно повернул ключ.

Сначала казалось, что это шумит в ушах. Но потом Лимон разобрал: «…я вышел, и дверь затворилась за мною, и скрип половиц был отчётлив и тих…»

Эту пластинку он узнал бы и будучи разбуженным посреди сна: «Голубая чаша» Игне Балло, соседка тётушка Яни крутила её хотя бы раз в декаду; вы ничего не понимаете в высокой поэзии, говорила она, а ведь потом мы будем гордиться: с этим мальчиком мы жили в одно время и в одном городке… Игне окончил Вторую гимназию и уехал в столицу, и с пор о нём было мало что известно; вроде бы поёт то ли в клубе, то ли в ресторане…

Дверь в квартиру тётушки Яни была приоткрыта, Лимон вбежал — и остановился. Автоматический проигрыватель своим суставчатым рычагом только что приподнял пластинку, перевернул и положил на карусель; раздалось несколько щелчков, карусель закрутилась, коромысло звукоснимателя приподнялось, сдвинулось, опустило иглу на край пластинки…

Шорох. Молчание. Потом начальные аккорды. Лимон знал, что сейчас будут «Горы зовут», а потом — «Два глотка чистой воды». Он волей-неволей уже всё помнил наизусть.

Проигрыватель стоял на массивной тумбочке возле дивана. На диване лежала тётушка Яни, уронив руку вниз так, как её ни за что не уронит живой. А на груди тёти Яни лежала, свернувшись, кошка Можа. Глаза её были открыты, сухи, мутны и неподвижны.

Лимона вдруг охватило холодом, по всему телу пошла «гусиная кожа», а потом хлынул пот. Он попятился, что-то зацепил прикладом — рухнуло с грохотом и звоном, — повернулся и бросился бежать. Несколько секунд выпало из его жизни. Как-то сразу он оказался около машины, вцепившийся до синевы на костяшках в поручень и изо всех сил машину трясущий; и ещё он видел бледное круглое пятно с тёмными пятнами там, где должно было быть лицо Пороха, и слышал, как Илли говорит сверху: ну, тихо, тихо, не надо, хватит…

Он сглотнул, сказал: уже всё, уже всё, — и полез в кузов. Но потом его долго ещё время от времени сотрясал озноб.

До Треугольной площади (старые люди по-прежнему называли её Императорской), где стояли здания штаба, почты и полицейского управления, было две минуты езды. Лимон чувствовал, что опять тупеет, становится как дерево или кирпич… оно и к лучшему, но всё же…

Пахло горелым. Сильно пахло. Какой-то пластмассой, что ли…

Грузовичок свернул к штабу, и стало понятно, откуда гарь. Над всеми окнами второго этажа — и над некоторыми первого — штукатурка была покрыта полосами жирной копоти; стёкла полопались и усеяли тротуар. Никто не пытался ни тушить пожар, ни что-то выносить из горящего здания…

— Едем дальше? — глухо спросил Порох.

— Да. Ты ведь знаешь, где склады?

— Кто не знает…

Все офицерские семьи получали доппаёк. Когда отцы были на рубежах, к раздаточной ходили матери и дети.

Ворота склада стояли приоткрытыми, и Лимон похлопал Пороха по плечу: стой. Сам спрыгнул, снял автомат с предохранителя, медленно подкрался вдоль забора к щели — и быстро заглянул во двор.

Никого.

Он скользнул за ворота, замер, огляделся, прислушался. Тревожил какой-то непонятный гул. Потом Лимон сообразил: это работает компрессор холодного склада. Но если работает компрессор, то и ворота должны открываться…

Открываются они вот оттуда, из проходной.

Наверняка там опять мёртвые…

Он подумал об этом почти равнодушно.

Но проходная была пуста. Что-то здесь произошло: турникет снесён, стекло в будочке охранника разбито. А, и вот ещё что: тот, кто проломился сквозь турникет, снёс по дороге и коробку рубильника, открывающего и закрывающего ворота. Она валялась отдельно, а из стенки опасно торчали оголённые концы проводов.

Лимон вернулся во двор. Попытался сдвинуть створку ворот — разумеется, без толку. Подошёл Порох. Молча осмотрелся. Сказал:

— Подсади.

Лимон помог ему забраться на крышу проходной. Напомнил:

— Там всё под током.

— Ага, — сказал Порох. — Я в мотор не полезу…

Он снял и сбросил на землю какой-то кожух, повозился немного, сказал:

— Попробуй двинуть.

Лимон налёг на ворота. Створка с трудом, но покатилась. Он откатил её ровно настолько, чтобы проехал их грузовичок.

Порох, зацепившись за край крыши, спустился; сказал: «У отца в мастерских такая же механика», — и, вытирая руки, пошёл к машине. Загнал её во двор. Лимон задвинул створку ворот. И подумал, что прежде надо было бы посмотреть, открыты ли сами хранилища.

Ворона…

Всего хранилищ было четыре: два вещевых и два продовольственных. Закрыты, разумеется, были все, но лишь дверь холодного склада запиралась на врезной замок, на остальных же висели старинные петельные — ещё, наверное, времён Лухты Благоуспешного — винтовые запоры с бронзовыми львиными мордами на фасадных крышках. Порох посмотрел на один такой, посвистывая, потом подогнал машину задом, достал трос, накинул одну петлю на замок, другую — на буксирный крюк, сказал: отошли, — и с первой же попытки замок сорвал.

Штабеля мешков и ящиков; стеллажи с коробками и банками.

Лимон нашёл выключатель. Лампы загорелись, но красноватым неровным мерцающим светом.

— Илли, оставайся снаружи, — сказал Лимон. — А мы пойдём посмотрим…