Брошенные машины - Джефф Нун

— Ты уверена? — спросил Павлин.

— Просто делай, как я говорю.

* * *

Лес закончился, мы выехали в более «обжитую» зону. Дорожные знаки вновь обрели смысл. На одной придорожной площадке для остановки автомобилей какая-то пожилая пара устроила маленький рынок. Всего-то два раскладных столика, несколько стульев, брезентовая ширма от ветра.

Женщина продавала цветы.

Мужчина сидел за мольбертом. Рядом стоял большой щит с отпечатанной надписью. Мы притормозили, и Тапело прочитала, что там написано.

— Портреты маслом. Гарантировано сходство с оригиналом.

Тут же стояли образцы работ: кляксы в тёмных тонах и размашистые мазки более ярких цветов — как следы от порезов.

Я не смогла разглядеть ни одного человеческого лица.

* * *

За соседним столиком сидели двое мальчишек. Они подкалывали друг друга, изощряясь в остроумии, и, похоже, вовсю веселились. Они то и дело поглядывали на Тапело: то один, то другой.

— И чего вы уставились? — спросила Хендерсон. Мальчишки вернулись к своей игре.

Мы все же нашли, где позавтракать. Какую-то грязную забегаловку. Но это всё-таки лучше, чем ничего. Тапело, как оказалось, дала правильное направление. А теперь Хендерсон принялась до неё докапываться.

— Ну ладно, девочка, давай прощаться.

— Вы что, правда бросите меня здесь?

— Можешь не сомневаться. Вот, видишь, ребята. Они тебя и покатают. Иди познакомься. Они вроде прикольные. Повеселишься.

— Интересно, — сказал Павлин, — а какой вкус у этой фабричной еды? То есть на самом деле?

Он уже принялся за вторую порцию «сытного завтрака».

— А тебе не всё равно? — сказала Хендерсон. — Ешь, насыщайся.

— Слушай, девочка…

— Что? — спросила Тапело.

— Что это, по-твоему? На вкус?

— Господи, — Хендерсон закатила глаза, — на вкус это завтрак.

— Давай попробую, — сказала Тапело.

Павлин подцепил на вилку свою еду и передал вилку Тапело. Она прожевала кусок. Прикрыла глаза, перекатывая пищу во рту. Устроила настоящее представление, изображая великого дегустатора.

— Меня сейчас вырвет, — сказала Хендерсон.

И все это время Тапело смотрела на меня; как будто у нас с ней был общий секрет. Хотя, собственно, так и было.

— На вкус это яичница с беконом, — сказала она.

— Усраться можно, — сказала Хендерсон.

— Прикольно, — сказал Павлин. — А мне кажется, это заварной крем. Не яичница, а сладкий крем.

— А вместо бекона? — спросила Тапело.

— Чернослив. Да, именно так. Заварной крем с черносливом.

Я пошла звонить Кингсли. Мужчина за стойкой сказал, что телефон — в том конце коридора, и пожелал мне удачи. Телефон лежал на полу, у входа в мужскую уборную… Я наклонилась, подняла аппарат, сняла трубку. Треск и помехи на линии. Никакого гудка. Я потыкала пальцем в кнопки. Безрезультатно. А потом я заметила перерезанный провод.

Тогда откуда взялись помехи?

Когда я вернулась за столик, Хендерсон с Тапело снова ругались.

— Когда мы приедем на море, — сказала Тапело.

— Что?

— Можно будет пойти на пляж. Ну, то есть погулять по пляжу.

— Мы, может, и погуляем. Но тебя с нами не будет.

— Но я же вам хорошо помогаю. Вчера вечером…

— Вчера — это было вчера, а сегодня — уже сегодня.

— Ну а сегодня? Если бы не я, вы бы сейчас так и плутали неизвестно где.

— Знаешь что, девочка, бежать уже некуда. Болезнь пожирает весь мир и когда-нибудь доберётся и до тебя.

— Я знаю, да.

— А знаешь, в чём главная сложность с такими, как ты? Если твоё состояние ещё не такое тяжёлое, как у всех остальных, это ещё не значит…

— Ну, блин. И что я, по-твоему, должна делать?

— Малышка, от шума не скроешься. — Хендерсон отвернулась от Тапело. — Слушайте. Марлин, Павлин. Слушайте, что я скажу. Я хочу, чтобы сегодня всё было очень легко и просто. Хочу доехать до места, найти того парня. Как его там?

— Джейми.

Я уже показала им письмо Кингсли.

— Джейми, да. Джейми из театра.

— Вы о чём? — спросила Тапело.

— И я не хочу никаких неприятностей, — сказала Хендерсон.

— Никто не хочет, — сказала я.

— Ну вот, Марлин. Нам не нужны лишние сложности. Павлин? Ты меня слышишь? Павлин? Что ты делаешь?

— Что?

— Что ты делаешь?

— Смотрю на себя.

— Ага. В ложку?

— В ложку, — сказал Павлин. — А что? В ложку — можно. В смысле, нигде не написано, что нельзя. Распоряжений насчёт ложек не было.

— Точно, — сказала Тапело.

— Я тихо хуею, — сказала Хендерсон.

Павлин держал ложку перед собой. И смотрелся в неё, как в зеркало.

— И что ты там видишь? — спросила я.

— Ага, что? — сказала Тапело.

Павлин не отрываясь смотрел на своё отражение в ложке. Ну или что он там видел. А мы сидели, таращились на него и ждали, что он скажет. Но он все смотрел и смотрел в эту ложку. И молчал.

— Ну? — не выдержала Хендерсон. — Ты что-нибудь видишь?

Павлин молчал.

— Дай мне, — сказала Хендерсон. Павлин ещё крепче вцепился в ложку.

— У тебя есть своя ложка, — сказала Тапело.

— Я хочу эту.

Хендерсон легонько коснулась руки Павлина, и только тогда Павлин выпустил ложку. Хендерсон взяла ложку и заглянула в неё. Она смотрела на своё серебристое отражение в вогнутой части ложки. Долго смотрела. Без слов. А потом она отвернулась от этого крошечного искривлённого зеркальца и уставилась в стол. Павлин тоже сидел, опустив глаза. Они так сидели достаточно долго, и Павлин что-то бормотал себе под нос. Очень тихо. Я не могла разобрать слов. А потом он поднял глаза и сказал уже внятно:

— Я не знаю. Я не знаю, какой я теперь. Не знаю.

Он отвернулся.

— Я не знаю. Не знаю.

Тапело тихонько кашлянула, а потом вдруг сказала:

— Хочешь, я расскажу?

— Что? — сказала Хендерсон.

— Я могу рассказать.

Я попыталась поймать взгляд Тапело, но она смотрела в другую сторону.

— Тапело… — сказала я. — Не надо…

— Но я могу.

— Она о чём вообще? — сказала Хендерсон.