Хроники Известного космоса - Лэрри Нивен

– А потом он освободил остальных? Я в это не верю. Мы бы заметили оторванные провода.

– Согласен, сэр. Значит, кто-то оторвал провода, когда она уже была в кресле.

– Допустим. А второе?

– Когда в виварий пустили газ, один из четырех полицейских не надел носового фильтра. Мы не обнаружили этот фильтр; шкафчик охранника пуст, а когда я позвонил его жене, та заявила, что он взял фильтр с собой. Он уже проснулся, но совершенно не понимает…

– Стоит ли об этом беспокоиться? Охранники не привыкли к газовым фильтрам и к газу.

– На лбу у этого человека был знак, сэр. Вроде того, что мы нашли днем, только этот сделан шариковой ручкой.

– Вот как?

– И это означает, сэр, наличие предателя в самой Реализации.

– Что заставляет вас так считать, майор?

– Кровоточащее сердце не указывает ни на одну известную революционную организацию. Далее, только охранник мог нанести знак. Больше никто этой ночью не входил в виварий.

Хесус Пьетро подавил раздражение:

– Возможно, вы правы, майор. Завтра мы придумаем, как их выкурить.

Майор Йенсен внес несколько предложений. Хесус Пьетро выслушал, сделал соответствующие комментарии и при первой возможности отключил связь.

Услышанное очень не понравилось Хесусу Пьетро. Предатель в Реализации? Такое не исключено, и забывать об этом не стоило. Однако новость о том, что шеф имеет подобные подозрения, способна повредить моральному духу Реализации больше, чем любой предатель.

Впрочем, сейчас не это главное. Ни один предатель из охраны не смог бы невидимым войти в кабинет Хесуса Пьетро.

Хесус Пьетро позвонил энергетикам:

– Вы сейчас ничем не заняты? Хорошо. Пусть кто-нибудь принесет нам кофе.

Еще три минуты, и он сможет продолжить допрос.

Хесус Пьетро расхаживал по комнате. Он с трудом удерживал равновесие с примотанной к телу рукой: еще один повод для раздражения. Онемение в изувеченной кисти постепенно проходило.

Да, кровоточащее сердце – это что-то совсем иное…

Зловещий символ на полу вивария. Пальцы, ломающиеся без ведома их владельца. Чернильный рисунок, из ниоткуда появляющийся на обложке досье, точно подпись.

Подпись…

Интуиция – штука тонкая. Интуиция подсказала Хесусу Пьетро, что этой ночью произойдет нечто. И что-то произошло; но что именно? Интуиция или нечто похожее привели его сюда. И ведь не было никаких рациональных причин думать о Полли Турнквист. Известно ли ей что-нибудь важное? Или подсознание имело иной резон привести его сюда?

Хесус Пьетро мерил шагами дугу внутренней стены.

Вскоре наверху кто-то постучал в дверь. Охранники выхватили пистолеты и задрали головы. Послышалась возня, по лестнице медленно спустился человек, держа поднос одной рукой. Он даже не пытался закрыть за собой дверь.

Транспортник никогда не был удобным местом для работы. Повсюду вертикальные лестницы. Человеку с подносом пришлось долго спускаться спиной к окружающим – на всю длину того, что когда-то было большой комфортабельной гостиной, – прежде чем он коснулся ногами пола.

Мэтт просунул голову в дверной проем.

По лестнице спускался с подносом лаборант. На полу было еще трое людей, один из них – Кастро. Все четверо заметили появление Мэтта, посмотрели на него – и отвлеклись.

Мэтт начал спускаться, оглядываясь через плечо и стараясь удерживать все восемь глаз в поле зрения.

– Черт возьми, Худ, помогите подняться.

– Парлетт, вы же не можете ожидать…

– Помогите дойти до телефона.

– Позвоните – и нам конец, – сказал Гарри Кейн. – Что предпримет ваша армия родственников, узнав, что мы удерживаем вас в собственном доме?

– Я здесь по собственной воле, вам это известно.

– А им это будет известно?

– Моя семья пойдет за мной.

Парлетт уперся в подлокотники кресла и с отчаянным усилием встал. Но идти он не мог.

– Они не будут знать, что происходит на самом деле, – сказал Гарри Кейн. – Только то, что вы в доме с тремя арестантами, сбежавшими из вивария.

– Кейн, они не поймут происходящего, даже если я буду рассказывать об этом два часа. Но за мной они пойдут.

Гарри Кейн открыл было рот, но ничего не сказал. У него задрожали руки. Чтобы скрыть эту дрожь, пришлось опереться о стол.

– Ладно, вызывайте их, – разрешил он.

– Нет! – заявил Джей Худ.

– Помоги ему, Джей.

– Нет! Если он воспользуется телефоном, чтобы нас сдать, то войдет в историю как величайший ловкач. А с нами будет покончено.

– Ох, да чтоб вас! – Лидия Хэнкок встала и положила руку Парлетта себе на плечи. – Не валяй дурака, Джей. Это лучший шанс за всю нашу историю. Мы должны довериться Парлетту.

И она подвела старика к телефону.

Уже пора возобновить допрос. Хесус Пьетро подождал, пока лаборант поставит поднос на ящик и отправится восвояси.

И тут он заметил, что участился пульс. По груди тек холодный пот. Рука пульсировала, как сердце. Взгляд метался по комнате, разыскивая что-то несуществующее.

Непонятно почему, непонятно как, непонятно когда допросная превратилась в западню.

Раздался глухой стук, и у Хесуса Пьетро вздрогнул каждый мускул. Ничего подозрительного не видно. Но он, Кастро, человек без нервов, вздрагивает от малейшего шороха. Эта комната – западня! Капкан!

– Сейчас вернусь, – сказал Хесус Пьетро.

Он направился к лестнице, всем своим видом изображая уверенность в том, что делает.

– Но сэр! – спохватился охранник. – Как насчет заключенной?

– Я скоро, – сказал шеф, взбираясь по лестнице.

Он пролез через проем, нагнулся и закрыл дверь. И замер.

У него не было цели. Просто внутренний голос кричал: «Уходи!» Интуиция была столь сильна, что он подчинился не рассуждая – в разгар допроса.

Чего он испугался? Возможности узнать что-то неприятное от Полли Турнквист? Или это чувство вины? Уж точно он больше не испытывает влечения к колонистке. А если бы и испытывал, то наверняка смог бы себя контролировать.

Подчиненные никогда не видели его таким: с поникшими плечами, с лицом в усталых морщинах. Нелепо стоящим в коридоре, поскольку ему некуда идти.

Надо вернуться. Полли Турнквист ждет его голоса. Возможно, она знает то, что необходимо знать и ему.

Он взял себя в руки и повернулся к двери. Взгляд машинально обогнул яркую матовую панель на стене. У всех, кто работал внутри транспортников, развилась эта привычка. Панели имели нормальную яркость, когда служили потолочными лампами. Как настенное освещение, они резали глаз.