Гномон - Ник Харкуэй

Она видит последствия ласки и удовлетворенно ворчит. Не позволяет мне сократить дистанцию между нами. Я хочу обхватить ее руками, но понимаю, что не должен. У нее есть план.

Она по-хозяйски обходит меня кругом. На миг прислоняется лбом к моей спине. Поднимается на цыпочки и легко вдыхает запах моих волос. Ее платье прижимается к моей коже — тот же контакт, что и в колоннаде, а потом, как и тогда, она отступает. И опять в отступлении кроется обещание, на этот раз ее бедра прижимаются ко мне сильнее, дольше. Пальцы задерживаются у меня на плече, это внятный приказ: не двигайся.

Я не двигаюсь.

Когда давление возвращается, оно обладает совершенно другим качеством: внезапным, ошеломительным ощущением наготы. Она сбросила одежду, и теперь я чувствую ее в абсолютном смысле, который приходит с первым касанием кожи. Очень медленно она тянет меня к постели, при каждом шаге ее язык — на моих губах, у меня во рту, мои руки наконец прослеживают изгиб ее спины, ягодиц, боковой изгиб грудей. Она снова поворачивается, прижимается ко мне и ведет мои пальцы на полную экскурсию. Здесь. Сожми. Проведи. Хорошо, теперь здесь… и здесь… Сильнее. Так. Все это тебе. Мы дрожим, будто от холода, но нам не холодно. Это отчаяние, которого я не знал уже много лет.

Коснись.

Я касаюсь. Она шипит, откидывает голову мне на плечо, затем снова отводит мои руки и толкает меня на кровать. Я выгибаюсь мостом, упираюсь головой и пятками в матрас, тянусь к ней. Нежные пальцы бегут от копчика к животу, ничего не пропускают. Ее губы ползут по моей коже. Она задерживается на расстоянии, а потом опускается мне на бедра. Но все еще не там, где я хочу. Не там, где хочет она. Она сжимает мои запястья, опускается на грудь, затем прикусывает мое ухо, дышит мне в рот. Самый важный выдох в мире. Я хочу наполнить им легкие. Вдох — выдох, вдох — выдох. Я втягиваю кислород через нос, снова пробую на вкус ее дыхание. Она отстраняется, что-то щекочет меня. Знакомое, ритмичное, первое неэротическое действие с того мига, как мы поднялись по лестнице, по-прежнему наполненное томлением и сексом, потому что она движется, трется о мою кожу набухшими сосками.

А потом я понимаю, что она говорит.

— Константин?

Я легонько выдыхаю ей в рот еле слышное слово:

— Да.

Ее губы щекочут мои:

— Я не верю в любовь. Это плод воображения, порожденный биологической потребностью продолжения рода. Но я люблю тебя.

Я смеюсь. Она не изменилась. Ровно те же слова, что и двадцать лет назад. «Я люблю тебя». Подтверждение. Любовь, желание, потребность. Голод. Похоть. Всё правда. Все они равно представлены в эту секунду. Она закрывает глаза, дрожит, трется о мою кожу. Дразнит меня. Дразнит себя. Но… зачем? Не просто так, не просто, чтобы усилить ощущения. Я это чувствую по ее движениям. Я не до конца расклеился. Пусть Косматос и эксперт по знакам, но в этой сфере его науки мне есть чему его поучить, головой клянусь. Я читаю подтекст в ее прикосновениях. Тут больше, чем похоть. Больше даже, чем любовь.

Она двигается, трогает, тянется, поглаживает, она ищет что-то, не во мне, но в себе. Но что? Видит Бог, не чистую ясность. Ее не найти тут, в белом жару гормонального всплеска. Исцеление? Проклятие? Нет. Не чую ни того ни другого. Что-то новое, что-то такое, чего никто при мне не искал в сексе.

Думаю, я знаю, что именно.

Знаю.

Да, знаю.

Смелость.

И когда она обхватывает мои ноги своими, упирается рукой мне в грудь, она ее находит. Мои руки путешествуют, тело двигается. Долгое время я — одно осязание. А потом слышу, как она вздыхает и шепчет:

— Слушай, Константин. Пожалуйста, послушай. (О боже, да.) Нет, слушай. Ты должен знать. (Ах-х.) Мегалос изменил план. Понимаешь? Он хочет вырвать божество из тебя, забрать. Он решил, что оно у тебя по ошибке, и ты должен принести его к нему, но не дальше. Или что ты сам — ошибка. — Ее пальцы сжимают, тянут, соскальзывают. — (Да. О-о, да.) Он считает, что сможет его выманить старым проверенным способом — кровью и жертвоприношением. Твоим жертвоприношением, твоей кровью. Он отведет тебя в загрей, и там вы будете драться. Все увидят его вознесение. Его апофеоз. Тогда он сам отворит врата мистерии, благословленный богиней, помазанный твоей смертью… Он придет за тобой, вероятно даже сегодня. Это случится. (Да-а-а-а. Ах. Да.) Он будет с тобой драться и убьет тебя, а я не могу этого допустить. (Трогай. Не останавливайся. Трогай.) Я не Стелла. Не была, не есть, никогда не буду Стеллой. Меня зовут Диана Хантер, и я не сошла с ума. Нет! Я тебе столько должна сказать. Я могу тебя спасти. Мы должны уйти отсюда, сейчас, ночью, прежде чем умрем. Ты должен меня отсюда забрать. Вывести нас обоих.

А потом, в тот единственный миг, который только и существует, она опускается, откидывается назад и кричит, и мы оба застываем в этом идеальном, совершенном мгновении.

Зевсовы титьки. Это же из игры. Это диалог из гребаной игры.

Женщина, о которой я думал, что это моя воскресшая возлюбленная, говорит, что она другая, но все равно меня любит и просит меня о помощи. Она — другой человек, и этот человек живет жизнью главной героини в симуляции, в которой, как думает ее жуткий культист, ее финальный босс, скрыт волшебный корень мирового древа, Христов эякулят или еще что-то. Из всех людей в заднице никто не оказался в ней так глубоко, как я.

Если можно испытать оргазм от сочетания вздохов, отчаянного наслаждения и незамутненного ужаса, именно это и происходит.

* * *

Потом мы оба засыпаем, как щенята. Во внешнем мире то ли разворачивается апокалипсис, то ли нет, но нам так уютно в этой не совсем двуспальной кровати. Я просыпаюсь, сам не знаю, сколько времени спустя, и обнаруживаю, что плакал. Я лежу в темноте, нос Стеллы прижимается к моему плечу, а я слушаю ритм ее дыхания.

Нет. Не Стеллы. Адрастеи. Как бы ее там ни звали на самом деле. Потому что, если она не верит, что она — Стелла, она не может — даже если в идеях Мегалоса есть зерно истины, хотя бы крошечное, — она не может быть моей Стеллой.

Разумеется, если бы я доверял Мегалосу, мог бы пойти к нему и потребовать замены. Я бы так и поступил, если бы вправду обратился в его веру. «Смотри! Моя Стелла поломалась! Ты обещал мне Стеллу, а эта бракованная! Забери ее и выдай мне новенькую, блестящую!» Чрезвычайно элегантное решение.

Интересно, она может так со мной поступить? «Константин, старый, толстый и невнимательный. Это не настоящий Константин, мне нужен новый. Вон тот! Он внешне подходит!»

В любом случае я уверен, что она права. У Мегалоса нет ни желания, ни смирения терпеть мое посредничество при его связи с богами. Он станет сам себе Иерофантом — так или иначе.

Женщина шевелится во сне, упирается коленом мне в бедро, так что задница у меня вылезает из-под одеяла. Ночь холодная, ветер с моря тянет погоду в глубь материка. У меня замерзла задница, и я в постели с тайной супершпионкой или сумасшедшей. Или нет. Здесь, в потемкинской деревне сумасшедшего попа, мне, миллиардеру под водительством божества, кажется, что есть более простое объяснение происходящему. Самое простое: меня сейчас едят. Я не спасся от акулы. Она вернулась, проглотив мои часы, и схватила меня, и у меня случился милосердный психотический припадок. Вот огромные челюсти оторвали ноги, вот голова ныряет в бездонную пасть, а я провалился в полное отрицание, где прожил всю оставшуюся жизнь, так и не узнав, что чертово чудище мной перекусило, как ребенок яблочком.