Управление - Андреас Эшбах

В эти дни Ойген Леттке так и не избавился от ощущения, будто находится в дурном сне. В квартире пусто и холодно, но ему было некогда думать о том, почему в ней так пусто и холодно – ему нужно столько всего сделать, столько всего уладить. Необходимо организовать похороны, собрать бумаги, предъявить одни документы, отыскать другие. К счастью, мать оставила точные инструкции, как должно проходить погребение, какие песни должны исполняться, какие цветы должны украшать гроб, а могилу она купила еще много лет назад. Это упростило процедуру, избавило его от многих решений, которые он в любом случае не смог бы принять в своем состоянии, напоминающем сон.

Его коллеги выразили ему соболезнование, даже Фелькерс пришла и некоторые наборщицы программ. Но не Хелена Боденкамп; ей поручили срочный проект, сказал кто-то, и Леттке только кивнул, не понимая, что это значит. Пытался ли он работать в эти дни? Проводил много времени в своем кабинете, но по вечерам никогда не мог вспомнить, что же он делал в течение дня. С другой стороны, хотя бы никаких нареканий не поступало. Впрочем, это просто потому, что с ним считались.

Только во вторник он вспомнил, что следует надеть черную повязку. Для начала ее нужно купить, но он не знал где; продавщица в универмаге, которая тоже пострадала во время артобстрела, помогла ему.

Потом были похороны, в среду днем. Священник говорил долго, но Ойгену Леттке казалось, что он говорит о ком-то совсем другом, не о его матери. Пришли коллеги из НСА, кроме Адамека разумеется, несколько пожилых женщин из числа знакомых матери; он не знал их имен. Он подошел к гробу, пожимал руки, благодарил за соболезнования и чувствовал себя говорящим автоматом. Было холодно, и все ожидали, что пойдет снег или, по крайней мере, дождь, но нет. Как будто даже облака на небе скорбели.

Затем все закончилось, и он пошел домой, в квартиру, которая теперь казалась ему еще более пустой, чем до похорон. Сел на кухне, не снимая пальто и обуви, и уставился в бледный, безжизненный свет, проникавший через окна, наполняя комнаты безмолвием. Вдруг он осознал, что ждет, когда появится мать и спросит, чего он хочет на ужин, хотя она никогда не заботилась о его желаниях, а всегда готовила то, что сама считала нужным. И все равно она постоянно его спрашивала – больше она так не сделает, никогда.

Скорбел ли он о ней? Вслушался в себя, но внутри не было никаких эмоций, только огромная пустота. Он даже не посчитал это грустным, только… странным.

Наконец сделал себе ужин, бутерброды. Да он и не хотел сильно есть с тех пор, как вернулся из Берлина. Потом лег спать и заснул как убитый.

Было… непривычно? раздражающе? страшно? незнакомо! – проснуться утром и обнаружить квартиру совершенно пустой, абсолютно безмолвной. Никто не гремел на кухне. Все покинуто. Он должен сам приготовить себе кофе, сам приготовить завтрак, и никто не разговаривал с ним. Хотя мать часто действовала ему на нервы, сейчас ему хотелось бы, чтобы она была рядом.

Трудно осознать, что она уже никогда не вернется.

Когда пришло время, он вышел из квартиры, и только на полпути вниз ему пришло в голову, что следует запереть дверь, и он снова поднялся. Пошел в ведомство, поздоровался со сторожем, как делал это много лет, повесил шляпу и пальто на крючки, на которых они висели годами, а потом чем-то занялся. Читал американские электронные газеты. Достал папку с проектом по электропотреблению, но вскоре отложил ее в сторону, потому что не мог сосредоточиться. Сходил в туалет. Пошел обедать. Вернулся домой, в ту же пустую безмолвную квартиру, которую он покинул утром и где ничего не изменилось.