Приглашение на казнь - Владимир Набоков

-- Оставьте манжету, -- сказал Цинциннат, -- и попробуйте сосредоточиться.

Роман Виссарионович порывисто переменил положение тела и сцепил беспокойные пальцы. Он проговорил жалобным голосом:

-- Вот за этот тон...

-- Меня и казнят, -- сказал Цинциннат, -- знаю. Дальше!

-- Давайте переменим разговор, умоляю вас, -- воскликнул Роман Виссарионович. -- Почему вы не можете остаться хоть теперь в рамках дозволенного? Право же, это ужасно, это свыше моих сил. Я к вам зашел, просто чтобы спросить вас, нет ли у вас каких-либо законных желаний... например (тут у него лицо оживилось), вы, может, желали бы иметь в печатном виде речи, произнесенные на суде? В случае такового желания, вы обязаны в кратчайший срок подать соответствующее прошение, которое мы оба с вами сейчас вместе и составили бы, -- с подробно мотивированным указанием, сколько именно экземпляров речей требуется вам, и для какой цели. У меня есть как раз свободный часок, давайте, ах, давайте этим займемся, прошу вас! Я даже специальный конверт заготовил.

-- Курьеза ради... -- проговорил Цинциннат, -- но прежде... Неужто же и вправду нельзя добиться ответа?

-- Специальный конверт, -- повторил адвокат, соблазняя.

-- Хорошо, дайте его сюда, -- сказал Цинциннат и разорвал толстый, с начинкой, конверт на завивающиеся клочки.

-- Это вы напрасно, -- едва не плача, вскричал адвокат. -Это очень напрасно. Вы даже не понимаете, что вы сделали. Может, там находился приказ о помиловании. Второго не достать!

Цинциннат поднял горсть клочков, попробовал составить хотя бы одно связное предложение, но все было спутано, искажено, разъято.

-- Вот вы всегда так, -- подвывал адвокат, держа себя за виски и шагая по камере. -- Может, спасение ваше было в ваших же руках, а вы его... Ужасно! Ну, что мне с вами делать? Теперь пиши пропало... А я-то -- такой довольный... Так подготовлял вас...

-- Можно? -- растянутым в ширину голосом спросил директор, приоткрыв дверь. -- Я вам не помешаю?

-- Просим, Родриг Иванович, просим, -- сказал адвокат, -просим, Родриг Иванович, дорогой. Только не очень-то у нас весело...

-- Ну, а нонче как наш симпатичный смертник, -- пошутил элегантный, представительный директор, пожимая в своих мясистых лиловых лапах маленькую холодную руку Цинцинната. -- Все хорошо? Ничего не болит? Все болтаете с нашим неутомимым Романом Виссарионовичем? Да, кстати, голубчик Роман Виссарионович... могу вас порадовать, -- озорница моя только что нашла на лестнице вашу запонку. La voici [25]. Это ведь французское золото, не правда ли? Весьма изящно. Комплиментов я обычно не делаю, но должен сказать...

Оба отошли в угол, делая вид, что разглядывают прелестную штучку, обсуждают ее историю, ценность, удивляются. Цинциннат воспользовался этим, чтобы достать из-под койки -- и с тоненьким бисерным звуком, под конец с запинками -

-- Да, большой вкус, большой вкус, -- повторял директор, -- возвращаясь из угла под руку с адвокатом. Вы, значит, здоровы, молодой человек, -- бессмысленно обратился он к Цинциннату, влезавшему обратно в постель. -- Но капризничать все-таки не следует. Публика -- и все мы, как представители публики, хотим вашего блага, это, кажется, ясно. Мы даже готовы пойти навстречу вам в смысле облегчения одиночества. На днях в одной из наших литерных камер поселится новый арестант. Познакомитесь, это вас развлечет.

-- На днях? -- переспросил Цинциннат. -- Значит, дней-то будет еще несколько?

-- Нет, каков, -- засмеялся директор, -- все ему нужно знать. А, Роман Виссарионович?

-- Ох, друг мой, и не говорите, -- вздохнул адвокат.

-- Да-с, -- продолжал тот, потряхивая ключами, -- вы должны быть покладистее, сударик. А то все: гордость, гнев, глум. Я им вечор слив этих, значит, нес -- так что же вы думаете? -- не изволили кушать, погнушались. Да-с. Вот я вам про нового арестантика-то начал. Ужо накалякаетесь с ним, а то вишь нос повесили. Что, не так говорю, Роман Виссарионович?

-- Так, Родион, так, -- подтвердил адвокат с невольной улыбкой.

Родион поладил бороду и продолжал:

-- Оченно жалко стало их мне, -- вхожу, гляжу, -- на столе-стуле стоят, к решетке рученьки-ноженьки тянут, ровно мартышка кволая. А небо-то синехонько, касаточки летают, опять же облачка -- благодать, ра-адость! Сымаю их это, как дите малое, со стола-то, -- а сам реву, -- вот истинное слово -реву... Оченно, значит, меня эта жалость разобрала.

-- Повести его, что ли, наверх? -- нерешительно предложил адвокат.

-- Это, что же, можно, -- протянут Родион со степенным добродушием, -- это всегда можно.

-- Облачитесь в халат, -- произнес Роман Виссарионович.

Цинциннат сказал:

-- Я покоряюсь вам, -- призраки, оборотни, пародии. Я покоряюсь вам. Но все-таки я требую, -- вы слышите, требую (и другой Цинциннат истерически затопал, теряя туфли), -- чтобы мне сказали, сколько мне осталось жить... и дадут ли мне свидание с женой.

-- Вероятно, дадут, -- ответил Роман Виссарионович, переглянувшись с Родионом. -- Вы только не говорите так много. Ну-с, пошли.

-- Пожалуйте, -- сказал Родион и толкнул плечом отпертую дверь.

Все трое вышли: впереди -- Родион, колченогий, в старых выцветших шароварах, отвисших на заду; за ним -- адвокат, во фраке, с нечистой тенью на целлулоидовом воротничке и каемкой розоватой кисеи на затылке, там, где кончался черный парик; за ним, наконец, Цинциннат, теряющий туфли, запахивающий полы халата.

У загиба коридора другой стражник, безымянный, дружески отдал им честь. Бледный каменный свет сменялся областями сумрака. Шли, шли, -- за излукой излука, -- и несколько раз проходили мимо одного и того же узора сырости на стене, похожего на страшную ребристую лошадь. Кое-где надо было включить электричество; горьким, желтым огнем загоралась пыльная лампочка, вверху или сбоку. Случалось, впрочем, что она была мертвая, и тогда шаркали в плотных потемках. В одном месте, где нежданно и необъяснимо падал сверху небесный луч и дымился, сиял, разбившись на щербатых плитах, дочка директора Эммочка, в сияющем клетчатом платье и клетчатых носках, -дитя, но с мраморными икрами маленьких танцовщиц, -- играла в мяч, мяч равномерно стукался об стену. Она обернулась, четвертым и пятым пальцем смазывая прочь со щеки белокурую прядь, и проводила глазами коротенькое шествие. Родион, проходя, ласково позвенел ключами; адвокат вскользь погладил ее по светящимся волосам; но она глядела на Цинцинната, который испуганно улыбнулся ей. Дойдя до следующего колена коридора, все трое оглянулись. Эммочка смотрела им вслед, слегка всплескивая блестящим красно-синим мячом.

Опять долго шли в темноте, покуда не попали в тупик, где, над свернутой кишкой брандспойта, светилась красная лампочка. Родион отпер низкую, кованую дверь; за ней круто заворачивались вверх ступени каменной лестницы. Тут несколько изменился порядок: Родион, потопав в такт на месте, пропустил вперед сперва адвоката, затем Цинцинната, мягко переступил и замкнул шествие. По крутой лестнице, с постепенным развитием которой совпадало медленное светление тумана, в котором она росла, подниматься было нелегко, а поднимались так долго, что Цинциннат от нечего делать принялся считать ступени, досчитал до трехзначной цифры, но спутался, оступившись. Воздух исподволь бледнел. Цинциннат, утомясь, лез как ребенок, начиная все с той же ноги. Еще один заворот, и вдруг налетел густой ветер, ослепительно распахнулось летнее небо, пронзительно зазвучали крики ласточек.