Солнечные берега реки Леты - Ирвин Шоу

За спиной Бошера слегка скрипнула кровать.

– Четыре миллиона франков, – сказала из постели Жинетт, – это все его сбережения. Больше у него ничего нет.

Бошер молча смотрел на пустые скамейки Тюильри.

– Если не возьмешь их ты, это сделаю я.

Он медленно повернулся к ней от окна:

– Какие глупости ты говоришь!

Жинетт бросила на мужа холодный, полный враждебности взгляд.

– Глупости? Ну еще бы! – Она откинулась на спину и теперь смотрела в потолок. – И все же я поступлю так, как сказала.

– Получится неплохой заголовок: «Супруга нью-йоркского юриста арестована в Париже за попытку незаконного вывоза валюты. Муж заявляет, что ничего не знал о действиях жены».

– Хочешь сказать, что не собираешься помочь Клоду? – Голос Жинетт прозвучал удивительно ровно.

– Хочу сказать, что являюсь законопослушным в общем-то гражданином и, будучи здесь гостем, предпочитаю не обманывать своих хозяев.

– О! Как же здорово быть американцем. И пуританином. Как это удобно!

– Хочу также сказать, что риску должны соответствовать какие-то выгоды.

– Выгод здесь не будет. Соответствия не получится. Просто нужно помочь попавшему в беду человеку.

– В беду попадают многие. Почему мы должны помогать именно этому?

– А ведь он тебе не понравился, так?

– Так. Он самодоволен, любуется собственным умом и излишне покровительственно относится к американцам.

Неожиданно Жинетт рассмеялась.

– Что это с тобой? – спросил Бошер.

– Ты попал в точку. Клод именно такой. Типичный французский интеллектуал. – В номере вновь зазвучал смех. – Обязательно расскажу ему, как ты его раскусил. Он придет в бешенство.

Бошер озадаченно смотрел на жену. Смех ее был абсолютно искренним, и произнесла она совсем не те слова, что обычно говорят женщины о мужчине, который их чем-то привлекает. Но как в таком случае объяснить неуловимую близость этих двоих там, на улице, у входа в отель? Почему Жинетт прямо толкает его помочь Мастре?

Он опустился на край постели.

– Вопрос заключается в том, почему мы должны помочь именно ему.

Несколько мгновений Жинетт лежала неподвижно, положив руки поверх украшенного вышивкой покрывала.

– Потому что он – друг. Этого тебе недостаточно?

– Не совсем.

– Потому что он француз, а я родилась в Париже. Потому что он талантлив, потому что я разделяю его взгляды, потому что люди, которые хотят его убить, вызывают омерзение. Мало?

– Мало.

– Потому что я любила его, – бесцветным голосом сказала Жинетт. – Ты этого ждал?

– Я это предполагал.

– Прошло много лет. Это было во время войны. Для меня он стал первым.

– Сколько раз ты встречалась с ним после того, как вышла за меня?

Не глядя на жену, Бошер напряженно вслушивался в ее голос: не прозвучит ли фальшивая нота? Жинетт никогда не лгала, но ведь до сегодняшнего дня и подобный вопрос не вставал – вопрос, на который ответить правду было в равной мере трудно как женщине, так и мужчине.

– После сорок шестого мы виделись дважды: вчера и сегодня.

– Если прошло столько лет, почему ты решила позвонить ему вчера?

Протянув руку к стоявшему у кровати столику, Жинетт вытащила из пачки сигарету. Бошер автоматически щелкнул зажигалкой. Жинетт откинулась на подушки, выпустила к потолку струю дыма.

– Не знаю. Любопытство, ностальгия, чувство вины. Когда женщина вступает в средний возраст, иногда ей так хочется вернуться назад! Мне подумалось: а вдруг я больше никогда не увижу Париж? Тогда воспоминания о нем необходимо сделать более рельефными… Не знаю. А у тебя не бывало мыслей повидаться со своей первой любовью?

– Нет.

– Что ж, видимо, женщины устроены по-другому. Или хотя бы француженки. Хотя бы я. То, что было после звонка, тебя не беспокоит?

– Нет. – О промелькнувшем на улице секундном ощущении, что наступит день и Жинетт его бросит, уйдет, Бошер решил ей не говорить.

– Мы выпили пива у Дома Инвалидов, в молодости он как-то раз водил меня туда. А через десять минут речь уже шла о политике, о его проблемах, о Швейцарии. О Швейцарии, кстати, первой заговорила я – если в душе ты его уже обвинил.

– Я ни в чем его не обвиняю. Но почему ты вчера не сказала мне ни слова?

– Сначала я решила: перевезу деньги сама, зачем тебя беспокоить? Но сегодня утром поняла, что по отношению к тебе это было бы нечестно, что вам с Клодом лучше обсудить проблему вместе. Хотя бы здесь я оказалась права? – Жинетт требовательно посмотрела в лицо мужа.

– Да.

– Я не предполагала, что ты можешь быть столь суровым. И с ним ты держался совсем не так, как всегда. Обычно ты очень любезен с новыми знакомыми, а тут моментально настроился против.

– Это правда. – В подробности Бошер вдаваться не стал. – Имей в виду, Жинетт, ты не обязана мне ничего рассказывать, если не хочешь.

– Но я хочу – хочу, чтобы ты понял, почему я должна помочь ему, пока есть возможность. Хочу, чтобы ты понял его. Хочу, чтоб ты понял меня.

– Тебе кажется, я не понимаю?

– Не до конца. Мы так сдержанны друг с другом, так вежливы, так боимся сказать слово, которое может не понравиться другому…

– Это плохо? Я привык думать, что отчасти поэтому наш брак оказался в общем-то счастливым.

– Счастливым, – повторила Жинетт. – А какой брак может считаться счастливым?

– К чему ты клонишь?

– Не знаю, – безразлично ответила Жинетт – Ни к чему. Может, заела тоска по дому, только где он, мой дом? Может, не стоило приезжать в Париж. Может, из-за того, что помню себя здесь девчонкой, я и сейчас поступаю как девчонка, хотя давно стала респектабельной американской матроной. Я ведь и в самом деле выгляжу респектабельной матроной, а, Том?

– Нет.

– Иду по улице и забываю, кто я, сколько мне лет, забываю об американском паспорте. Мне опять восемнадцать, на площадях люди в мышиного цвета форме, и я не могу понять, влюблена или нет, – так безумно счастлива. Не удивляйся. Конечно же, я была счастливой не потому, что шла война и улицы заполняли немецкие солдаты. Я была счастливой из-за своих восемнадцати лет. Война тоже не одного цвета, даже в оккупированной стране. Пожалуйста, возьми меня за руку. – Жинетт протянула ему ладонь, и Бошер накрыл ее длинные холодные пальцы своими, ощутив тонкую полоску обручального кольца. – Мы ни разу не исповедовались друг другу. Время от времени браку необходима исповедь, а мы бежали от нее. Не нужно пугаться, Том. Ни потрясений, ни скандалов не будет. До тебя у меня был только Клод. Вряд ли я соответствую бытующему в Штатах представлению о настоящей француженке. Что-нибудь в моем рассказе тебя удивило?