Сто лет одиночества - Габриэль Гарсиа Маркес

Процедура длилась почти столько времени, сколько требовалось, чтобы подписать акт о перемирии. За деревянным столом в центре видавшего виды циркового шатра сидели представители правительства и офицеры, оставшиеся верными полковнику Аурелиано Буэндии. Перед тем как подписать документ, личный представитель президента Республики начал было вслух зачитывать акт о капитуляции, но полковник Аурелиано Буэндия прервал его.

— Не будем тратить время на формальности, — сказал он и собрался поставить свою подпись, не читая бумаг. Голос одного из его офицеров разорвал нависшую над столом тяжелую тишину.

— Полковник, — сказал офицер, — будьте добры, не подписывайте это первым.

Полковник Аурелиано Буэндия уступил просьбе. После того как документ совершил за столом полный круг в такой глубокой тишине, что по скрипу пера можно было распознать автографы, первое место в списке еще оставалось пустым. Полковник Аурелиано Буэндия был готов поставить там свое имя.

— Полковник, — сказал кто-то из остальных его офицеров, — еще не поздно спасти свою честь.

Не моргнув глазом, полковник Аурелиано Буэндия подписал первый экземпляр. Он не успел подписать последний экземпляр, как в дверях шатра появился один из мятежных полковников[78] , держа под уздцы мула с двумя висящими по бокам сундуками. Несмотря на крайнюю молодость, прибывший офицер имел вид человека покорного и бесстрастного. Это был казначей мятежного округа Макондо. Юнец сделал тяжелый шестидневный переход с полумертвым от голода мулом, чтобы поспеть к церемонии перемирия. С неподражаемым благоговением он снял сундуки, раскрыл их и стал выкладывать на стол один за другим семьдесят два золотых кирпича. О существовании этого богатства даже не вспомнили. В неразберихе последних месяцев, когда распалось главное командование, а революция выродилась в кровавое соперничество главарей, никто и ни за что не отвечал. Золото революции, отлитое в кирпичики, которые затем были вываляны в глине и обожжены в печи, оставалось бесхозным. Полковник Аурелиано Буэндия велел включить семьдесят два кирпича в инвентарную опись при акте о капитуляции и скрепил документ своей подписью без всяких обсуждений. Вконец обессиленный казначей продолжал стоять перед ним навытяжку и глядеть ему в лицо своими ясными глазами цвета патоки.

— Чего еще? — спросил его полковник Аурелиано Буэндия.

Юный офицер стиснул зубы.

— Расписку, — сказал он.

Полковник Аурелиано Буэндия собственноручно написал и протянул ему бумажку. Выпил стакан лимонада и отломил кусок бисквита, которым угощали послушницы, а затем отправился в палатку, которую ему поставили на всякий случай. Там он снял рубашку, сел на край койки и в три с четвертью пополудни разрядил пистолет в круг, нарисованный йодом у него на груди его личным медиком. В это же самое время в Макондо Урсула подошла к печи и открыла крышку на кастрюле с молоком, недоумевая, почему молоко так долго не закипает. Кастрюля кишела червями.

— Аурелиано убили! — вскрикнула она.

Затем по привычке, привитой одиночеством, взглянула в патио и увидела Хосе Аркадио Буэндию, насквозь промокшего от дождя и гораздо более дряхлого, чем тогда, когда он умер. «Аурелиано убил предатель, — объяснила ему Урсула, — и никто над ним не сжалился, не закрыл ему глаза». К ночи она увидела сквозь слезы, как быстрые и яркие оранжевые круги, подобно зарницам, полосуют небо, и подумала, что это знамение смерти. Она еще рыдала под каштаном, уткнувшись в колени мужа, когда принесли полковника Аурелиано Буэндию, завернутого в жесткий от подсохшей крови плащ и яростно таращившего глаза.

Он был вне опасности. Пуля так удачно прошла навылет, что врач смог сунуть в отверстие на груди и вытащить из спины шнурок, пропитанный йодом. «Такого мне еще не приходилось делать, — сказал он с довольным видом. — Свинец прошел, как по маслу, не задев ни одного жизненно важного центра». Полковник Аурелиано Буэндия увидел вокруг себя скорбных послушниц, тянувших панихидные псалмы за упокой его души, и пожалел, что не выстрелил себе в горло, как хотел раньше, и внял предостережению Пилар Тернеры: «Не разевай рот».

— Если бы я еще имел власть, — сказал он медику, — я расстрелял бы вас на месте. Не за то, что спасли мне жизнь, а за то, что сделали меня посмешищем.

Неудавшееся самоубийство за считанные часы вернуло ему былой престиж. Те же люди, что распускали слухи о том, будто он продал войну за роскошные апартаменты со стенами из золотых кирпичей, увидели в попытке убить себя геройский поступок и объявили его мучеником. Позже, когда он отказался от ордена Особых Заслуг, пожалованного ему президентом Республики, даже его самые неуемные соперники повалили к нему толпой, прося забыть про перемирие и начать новую войну. В доме росла гора покаянных даров. Растроганный, хотя и не сразу, мощной поддержкой своих старых товарищей по оружию, полковник Аурелиано Буэндия не отрицал возможности пойти им навстречу. Более того, он, бывало, сам просто бредил новой войной, и полковник Херинельдо Маркес подумывал, что ему не хватает лишь повода для новой резни. И повод в самом деле представился, когда президент Республики отказал в военных пенсиях старым участникам войны — либералам и консерваторам, — пока каждый претендент не пройдет особую комиссию и пока закон о назначении таких пенсий не будет принят конгрессом. «Это грабеж! — рвал и метал полковник Аурелиано Буэндия. — Скорее в гроб ляжешь, чем подачку дождешься!» В первый раз за время выздоровления он встал с кресла-качалки, купленного Урсулой, и зашагал по спальне, диктуя ультиматум президенту Республики. В телеграмме, которая так никогда и не была обнародована, он обвинял власти в первом нарушении Неерландского пакта и угрожал развязать жесточайшую войну, если назначение военных пенсий не состоится в течение двух недель. Его действия были столь оправданны, что их одобряли даже старые воины-консерваторы. Но единственным ответом правительства было усиление военной охраны, выставленной у дверей его дома под предлогом защиты от бандитов, и запрещение каких бы то ни было визитов. Подобные меры были приняты в стране по отношению ко всем поднадзорным каудильо. Эта предосторожность была настолько действенна, своевременна и эффективна, что два месяца спустя после перемирия, когда полковник Аурелиано Буэндия совсем поправился, его самые верные сторонники были уже на том свете, или в изгнании, или стали незаменимой частью правительственной администрации.

Полковник Аурелиано Буэндия вышел из своей комнаты в декабре и, кинув взгляд на дом, махнул на войну рукой. С энергией, немыслимо кипучей для своих лет, Урсула снова омолодила свое жилище. «Пусть знают, кто я такая, — сказала она, услышав, что ее сын будет жить. — Самым красивым, самым гостеприимным будет этот сумасшедший дом». Она распорядилась вымыть полы и покрасить стены, расчистить сад и вырастить новые цветы, сменила мебель, распахнула двери и окна, чтобы и в спальни ворвался ослепительный свет лета. Сократила сроки несчетных догоняющих друг друга трауров и сама вместо старой строгой одежды стала носить светлые платья. Музыка пианолы снова наполнила дом весельем. Услышав ее, Амаранта вспомнила о Пьетро Креспи, о его сумеречных гардениях и о его лавандовом благоухании, и в глубине ее увядшего сердца расцвела досада — незлобивая, утихомиренная временем. Однажды надо было навести порядок в гостиной, и Урсула обратилась за помощью к солдатам, караулившим дом. Молодой начальник стражи дал им разрешение. День ото дня Урсула все больше загружала их разными поручениями. И кормила, дарила им одежду и обувь, учила читать и писать. Когда власти сняли охрану, один из солдат остался в доме и прислуживал там еще долгие годы. К утру на Новый год молодой начальник стражи, доведенный до отчаяния отказами Ремедиос Прекрасной, умер от любви под ее окнами.