Плоды земли - Кнут Гамсун

– Карманные деньги? – спросил Исаак. – Это что же – деньги, которые носят в кармане?

– Должно быть, так, – ответила Ингер, – должно быть, для того, чтоб не оказаться совсем уж без гроша. Да и не так это много – время от времени один далер.

– Вот-вот, аккурат так: далер нынче, далер завтра, – сердито ответил Исаак. Но сердился он больше оттого, что скучал без Элесеуса и хотел, чтоб он был дома. – Этак выйдет много далеров, – продолжал он. – У меня на это не хватит средств, напиши ему, что больше он ничего не получит.

– Да ладно уж, – оскорбленно проговорила Ингер.

– Сиверт-то небось никаких карманных денег не получает! – сказал Исаак.

Ингер ответила:

– Ты не бывал в городе и не понимаешь: Сиверту не нужны карманные деньги. Вдобавок Сиверта не придется жалеть, когда помрет дядя Сиверт.

– Откуда тебе знать?

– А вот знаю.

И в известном смысле это было верно – дядя Сиверт объявил, что его наследником будет маленький Сиверт. Дядя Сиверт много наслушался об успехах и положении Элесеуса в городе и, сердито покачав головой и поджав губы, поклялся, что племянник, которому дано имя в его честь, в честь дяди Сиверта, не останется внакладе! Но что, собственно, было за душой у дяди Сиверта? Правда ли, что, кроме разоренной усадьбы и рыболовных снастей, было у него и много денег и всякие другие богатства, как все считали? Никто этого не знал. К тому же дядя Сиверт отличался непомерным своенравием, ему вынь да положь, чтоб Сиверт переехал к нему жить. Это для дяди Сиверта было вопросом чести: раз инженер взял Элесеуса, он возьмет Сиверта. Но как Сиверту уехать из дома? Просто невозможно. Он был единственным помощником отца. А кроме того, мальчик и сам не имел большого желания жить у дяди, у знаменитого на всю округу общинного казначея; однажды он было попробовал, но вскоре вернулся домой. Он тоже уже конфирмовался, сильно вытянулся, на щеках у него появился темный пушок, а руки стали большие и мозолистые. Работал он как взрослый мужчина.

Исааку никогда бы не построить нового сарая без помощи Сиверта, а теперь вот сарай стоит, с помостом, отдушинами и всем, что полагается, – большой, ничуть не меньше, чем у священника. Разумеется, построен он из простых жердин, обшитых досками, но сколочен очень прочно, с железными скобами по углам, и обшит дюймовыми досками, напиленными на собственной лесопилке. Сиверт загнал в него не один гвоздь, поднял не одно здоровущее бревно для стропил, чуть не падая под его тяжестью. Сиверт любил работать бок о бок с отцом, он был весь в отца. Ничуть не избалованный, Сиверт, собираясь в церковь, как и в детстве, шел на бугор и натирал себе лицо и руки для хорошего запаха листком пижмы. Зато у Леопольдины появились в последнее время разные причуды, как и можно было ожидать от девушки и единственной дочери. Нынешним летом она вдруг заявила, что не может есть за ужином кашу без патоки, ну вот никак не может! И работница она была никудышная.

Ингер не отказалась от мысли о служанке, каждую весну она заговаривала об этом, и каждый раз Исаак оставался непреклонен. Сколько бы накроила она материи, нашила, наткала бы тонкого холста, вышила бы туфель, если б у нее было больше времени! И в сущности, Исаак уже был менее несговорчив, чем прежде, хотя все-таки еще продолжал ворчать. Хо-хо, в тот первый раз он произнес длиннющую отповедь, не по справедливости и разуму и не от гордости, а, к сожалению, от слабости, от злости. Но теперь он, казалось, понемножку сдавался, стыдясь самого себя.

– Если и нужна мне в дом помощница, то именно сейчас, – сказала Ингер. – Потом Леопольдина подрастет и сможет сама многое делать.

– Помощница? – спросил Исаак. – На что тебе помощница?

– На что мне помощница? У тебя-то у самого разве нет помощника? А Сиверт?

Что Исаак мог ответить на такое неразумие? Он ответил:

– Коли у тебя в хозяйстве будет девка, значит, вы вдвоем вспашете, скосите и уберете весь урожай на хуторе. А мы с Сивертом займемся тогда своими делами.

– Уж там видно будет, – ответила Ингер, – но сейчас я могла бы нанять Барбру, она писала об этом домой.

– Какую такую Барбру? – спросил Исаак. – Барбру Бреде?

– Да. Она в Бергене.

– Не хочу я видеть у нас эту Барбру Бреде, – сказал он. И прибавил: – Нанимай любую другую.

Стало быть, от любой другой он не отказывался.

К Барбру из Брейдаблика Исаак не питал ни малейшего доверия, она была легкомысленна и непостоянна, как и ее отец, – а может, как и мать, – ненадежная ветрогонка. У ленсмана она недолго задержалась, всего год; конфирмовавшись, перешла к торговцу и у него прожила тоже год. Потом вдарилась в религию, и когда в село явились члены Армии спасения^[2], она вступила в ее ряды; ей дали красную повязку на рукав и гитару. В таком наряде она уехала в Берген на яхте торговца, и было это в прошлом году. А недавно она прислала домой свою фотографию, Исаак ее видел: незнакомая барышня с завитыми волосами и длинной часовой цепочкой на груди. Родители гордились своей Барбру и показывали карточку всем, кто заходил в Брейдаблик; удивительно, какая она стала важная, но красной повязки на рукаве и гитары в руках у нее уже не было.

– Я брал карточку, показывал жене ленсмана, так она не узнала Барбру, – сказал Бреде.

– Она останется жить в Бергене? – подозрительно спросил Исаак.

– Она останется в Бергене, сколько захочет, – отвечал Бреде. – Если только не поедет в Христианию, – прибавил он. – Что ей делать дома? Сейчас она получила новое место и состоит домоправительницей у двух богатых холостяков-конторщиков. Жалованье получает большущее.

– Сколько же? – спросил Исаак.

– Так уж точно она в письме не говорит. Но очень большое, как я понял, ежели сравнивать с тем, сколько платят у нас в селе; да еще подарки к Рождеству и разные другие подарки, и у нее за это ничего не вычитают.

– Так, – сказал Исаак.

– А ты не взял бы ее в работницы?

– Я? – вырвалось у Исаака.

– Да нет, хе-хе, я просто так спросил, Барбру останется жить там, где живет сейчас. Что это я хотел сказать? Да! Ты никакого беспорядка не заметил на телеграфе по дороге сюда?

– На телеграфе? Нет.

– С тех пор как я взял его под свой присмотр, на линии и вправду не найдешь беспорядка. Да и машинка специальная не зря на стене висит, сразу предупредит, ежели что неблагополучно. Как-нибудь схожу на линию, осмотрю. У меня и без того дел невпроворот, одному никак не справиться. Но раз уж я состою инспектором и занимаю общественную должность, придется делать эту работу, покуда хватит сил.

Исаак спросил:

– А ты не думаешь отказаться?

– Не знаю, – ответил Бреде, – я пока не решил. Ко мне все пристают, чтоб я перебирался назад в село.