Отчий дом - Евгений Чириков

Пошел к Леночке поделиться сенсационной новостью, а Леночка точно обрадовалась:

— Он давно уже того… Неужели ты не замечал? Куда же это он?..

— Куда? Вероятно, на Афон…

— Ну, а как же теперь с наследством?

— Вот в том-то и дело… Хотя бы поговорил, посоветовался… Этой бумажонки мало. Потребуется формальное отречение от наследства… Где его теперь найдешь?

— Как он теперь называется?

— Феофил.

Леночка стала хохотать:

— Феофил! Феофил! Это так идет к нему. Он всегда был Феофил!..

Павел Николаевич нахмурился:

— Не уговорили бы его монахи пожертвовать свою долю в монастырь! Положим, в письме ясно сказано: отрекаюсь от всех званий и состояний, но это все же только частное письмо… Эх, ироды царя небесного!..

XIII

Павел Николаевич чувствовал себя «победителем». Он так гордо нес теперь свою красивую седую голову, что Леночка уже перестала называть его Малявочкой, а придумала другое:

— Ты — мой орел!

Павел Николаевич приятно улыбнулся и, чувствуя смущение (дело происходило при посторонних), смягчил нетактичность неуместной супружеской интимности шуткой:

— Согласен быть, если это тебе так нравится, даже и орлом, но только не двуглавым!

Он только что вернулся в бабушкин дом из Симбирска, где происходило тайное совещание местного губернского комитета конституционно-демократической партии, вернулся общепризнанным «вождем», с сознанием своей многозначительности в истории русской революции, завершившейся завоеванием парламента…

Помимо того, он вернулся еще с надеждой попасть в этот парламент и с тайной мечтой сделаться в будущем одним из министров «ответственного перед народом правительства», которое еще предстояло завоевать…

Ликование души Павла Николаевича было так бурно, что невольно передавалось и Леночке. Оно помогало ей оторваться отличного горя, вызванного потерей старшего сына Петра. Поплакала и примирилась. Облеклась было в отсутствие мужа в траур, но проносила его только до приезда Павла Николаевича: ему это не понравилось. Поморщился и сказал:

— Во-первых, зачем афишировать свое горе? Кому оно теперь интересно? А затем, мне просто не хочется и тяжело вспоминать о Петре… Бог с ним совсем! Возможно, что это был лучший исход и для него, и для нас с тобой…

Ну, Леночка и переоделась. Редко теперь видела мужа, а потому, когда он наконец вернулся, и неизвестно — надолго ли? — хотелось смеяться, а не плакать.

С приездом Павла Николаевича не только ожил заколдованный бабушкин дом, а встряхнулся от сонливости весь городок Алатырь.

— Слышали? Павел Николаевич вернулся!

— Да ну?

— Вернулся! Только сейчас с ним виделся… Кучу новостей привез… Доклад сделает… относительно общей ориентации и соотношении сил, так сказать!

— Это крайне необходимо! А то сам черт теперь не разберет, кто кого победил: мы — исправника или исправник — нас?

— Его надо в Государственную думу-то провести!

— Обязательно его!

Весь городок говорил о Павле Николаевиче, точно именно он завоевал парламент…

А еще говорят, что никто не бывает пророком в отечестве своем!

Даже те, которые после скандала с надзирателем и случайного убийства мальчика на площади испугались и проклинали революцию, теперь оправились и решили все-таки лично от самого Павла Николаевича узнать, что такое творится на свете Божьем и как что понимать следует насчет разных свобод, чтобы по неопытности в тюрьму не попасть…

Около бабушкиного дома теперь точно у вокзала: все едут, едут, как пассажиры на поезд, а по забору, как на извозчичьей бирже, в ряд извозчики выстроились.

— Что тут такое происходит? — спросит какой-нибудь проходящий, мало осведомленный в событиях мещанинишко.

— Павел Николаич приехали домой!

Вот и отрицай после этого роль личности в истории! Не наглядное ли доказательство тому, что если нет героев, то их необходимо выдумать?

Из мимолетных разговоров с визитерами Павел Николаевич убедился, что здешняя публика совершенно отстала от событий и потонула в разных противоречиях действительности, а потому долг гражданина и «вождя» возлагает на него обязанность помочь вообще всей местной интеллигенции разобраться в сложных комбинациях исторического момента.

Для этого пришлось снова устроить «буржуазные пироги», вокруг которых так охотно собиралась всегда публика.

Павел Николаевич на этот раз разослал печатные приглашения на слоновой бумаге: