Золотой человек - Мор Йокаи

- Прошу вас ради меня, сегодня, прежде чем ложиться спать, заприте на ночь все двери.

Что это? Змий, попранный архангелом, словно бы смеется на картине! Да и как не смеяться: майор, похоже, догадывается, какие сны будут сниться сегодня ночью обитателям этого дома.

Тимея с улыбкой погладила хмурое лицо жениха.

- Хорошо, вам в угоду я согласна запереть сегодня на ночь все двери.

"Запирай, запирай крепче..." - злорадно шепчет змий.

Влюбленные обмениваются нежным объятием, и вновь журчат приглушенные голоса.

- Молитесь вы на сон грядущий, любимая?

- Нет, никогда.

- Но отчего же?

- Бог, в которого я верю, хранит меня денно и нощно...

"А вдруг он сегодня отступится от тебя?..".

- Простите, дорогая Тимея, но, по-моему, философские умствования женщину не украшают. Скептицизм оставьте мужчинам, а вам подобает испытывать религиозное благоговение. Проведите эту ночь в молитвах!

- Вы же знаете, что я воспитывалась в магометаноской вере, а у нас женщинам не принято молиться.

- Но теперь вы перешли в лоно христианской церкви, а христианские молитвы необычайно красивы. Приготовьте на ночь молитвенник.

- Хорошо. Ради вас я научусь молиться.

Майор отыскал в молитвеннике Тимеи, некогда подаренном ей Тимаром к новому году, "молитва женщины, готовящейся ко вступлению в брак".

- Вот и прекрасно! Я выучу эту молитву наизусть.

- Да, да, прошу вас!

Тимея прочла молитву вслух от начала до конца.

"...Да падут на дом сей все кары небесные и земные: козни диавола и адский огнь, землетрясение, пожар и яд, и удары кинжальные, чума, холера, нарывы, язвы телесные и падучая, и безумие, горе. Позор и злой дух, по ночам являющийся. Аминь!" - в такт словам молитвы шипел змий, пронзенный копьем архангела...

В душе Атали бушевала дьявольская злоба. Майор словно провидел тайну, скрытую за семью печатями. Подумать только: уговорил Тимею всю ночь провести в молитве!

Будьте вы оба прокляты, будь проклят злополучный молитвенник!

Когда майор вышел в прихожую, Атали уже дожидалась там. Из спальни послышался голос Тимеи, повелительным тоном отдававшей распоряжение:

- Посветите господину майору, пока он будет спускаться с галереи!

Тимея надеялась, что хоть кто-то из слуг окажется на месте, ведь они так преданы своей госпоже. Однако вся челядь снимала пробу с праздничный яств, приготовленных к свадебному пиру.

Атали взяла со стола подсвечник и пошла впереди, освещая майору путь.

Счастливому жениху теперь все женщины были на одно лицо: их заслонила Тимея. Вот и сейчас Атали, отворившую перед ним дверь и посветившую впотьмах, он принял за горничную и, решив проявить щедрость, сунул ей в руку серебряный талер.

Майор спохватился, лишь услышав в ответ знакомый шепот:

- Премного благодарна, ваша милость!..

- Ох, барышня, простите ради бога! Я не узнал вас в потемках.

- Ничего страшного, господин майор.

- Еще раз прошу прощения. Извольте вернуть мой оскорбительный дар.

Атали с насмешливым кокетством уклонилась, спрятав за спину зажатый в руке талер.

- Завтра верну, господин майор, а пока пусть у меня побудет. Я ведь его как-никак заслужила.

Господин Качука проклинал собственную неловкость, чувствуя, как невероятная тяжесть, давившая грудь, после этого талера стала и вовсе непомерной.

Майор вышел на улицу. Домой было идти невмочь, и он повернул к гауптвахте.

- Вот что, приятель, - сказал он старшему лейтенанту, который нес службы, - приглашаю тебя завтра ко мне на свадьбу. А сегодня уж позволь мне скоротать ночь с тобою и походить с дозором по городу.

В людской стоял дым коромыслом.

Когда майор вызвал звонком привратника, чтобы тот выпустил его, слуги поняли, что госпожа осталась одна; горничная наведалась узнать, не надобно ли чего хозяйке.

Тимея решила, что это горничная светила майору на галерее. Ей ничего не нужно, разденется она без сторонней помощи, а служанка может отправляться спать, распорядилась Тимея.

Горничная вернулась в людскую.

- Теперь мы сами себе господа! - залихватски вскричал лакей.

- Кошки спят - мышам раздолье! - вторит ему привратник, пряча в карман ключ от входной двери.

- Теперь бы только по стаканчику пунша опрокинуть, оно было бы и в самый раз! - развязным тоном высказал пожелание кучер.

И словно в ответ распахнулась дверь, и вошла барышня Атали с подносом в руках, на котором набатным отзвуком звенели, соприкасаясь друг с другом бокалы горячего пунша. Обычная, повседневная услуга к сегодняшнему праздничному вечеру пришлась как нельзя кстати.

"Дай бог здоровья нашей дорогой барышне!" - взрывается криками людская.

Атали с улыбкой ставит поднос на стол. В фарфоровой вазочке грудой высится сахар, с чрезмерной предупредительностью натертый апельсиновой коркой, - оттого он стал желтый и пахучий.

Госпожа Зофия больше всего любит чай именно в таком виде: добавить побольше рома и сахара, пропитанного апельсиновой цедрой.

- А ты не откушаешь с нами? - спрашивает она у дочери.

- Спасибо, я уже пила чай с господами. Голова что-то разболелась, пойду лягу.

Она пожелала матери спокойной ночи, а слугам наказала не засиживаться: ведь завтра рано вставать.

Слуги с жадностью набросились на угощение и сочли восхитительный нектар достойным завершением пирушки.

Лишь госпоже Зофии он таким не показался.

После первой же ложечки она поморщилась.

"Ну и прикус у этого пунша, точно у отвара из маковых головок, каким нерадивые матери поят капризных детей".

Этот привкус и запах показался ей настолько противным, что она не в силах была поднести бокал ко рту и отдала его поваренку. Тот, не избалованный лакомствами, выпил пунш с причмокиванием.

А госпожа Зофия, сославшись на то, что утомлена хлопотами долгого дня, тоже наказала слугам не засиживаться допоздна да проверить, хорошо ли закрыта дверь кладовой, чтобы кошка не подобралась к дорогим угощеньям, и поспешила вслед за Атали.

Когда она вошла в их общую спальню, Атали уже лежала в постели. Полог был раздвинут, и она видела дочь: Атали, укрывшись до подбородка одеялом, отвернулась к стене.

Госпожа Зофия торопливо разделась. Однако запах пунша по-прежнему преследовал ее; глядишь, из-за малюсенькой ложечки этой отравы весь роскошный ужин насмарку пойдет.

Она задула свечу и опустилась на постель, но не легла, а, приподнявшись на локтях, долго смотрела на дочь. Смотрела до тех пор, пока глаза у нее не стали слипаться, и она уснула.