Гроздья гнева - Джон Эрнст Стейнбек

С минуту он молча смотрел ей в лицо.

— Ладно, — сказал он и снова натянул одеяло на голову.

Мать вернулась домой в сумерках. Она постучалась, прежде чем войти, и сказала:

— Это я, — чтобы не испугать Тома, она открыла дверь и вошла; в руках у нее был небольшой мешочек. Том проснулся и сел на матраце. Рана его подсохла и так стянулась по краям, что кожа на щеке блестела. Опухший левый глаз почти не открывался. — Никто не приходил? — спросила мать.

— Нет, — ответил он. — Никто. А плату все-таки снизили?

— Откуда ты знаешь?

— Слышал разговор на улице.

Роза Сарона безучастным взглядом посмотрела на мать.

Том показал на нее пальцем.

— Ма, она тут подняла крик. Думает, все беды свалятся одной ей на голову. Если я так ее расстраиваю, придется мне уйти.

Мать повернулась к Розе Сарона.

— Что с тобой?

Роза Сарона негодующе пробормотала:

— Разве родишь здорового ребенка, когда такое делается?

Мать сказала:

— Ну, будет! Будет! Я знаю, каково тебе, я знаю, что ты сама в себе не вольна, а все-таки держи язык за зубами.

Она повернулась к Тому.

— Не обращай на нее внимания. Том. Ей сейчас нелегко, я это по себе помню. Когда ждешь ребенка, так что ни случится, все будто одну тебя задевает, в каждом слове чудится обида, и будто все тебе наперекор. Ты не обращай на нее внимания. Она сама в себе не вольна.

— Я не хочу, чтобы она из-за меня мучилась.

— Ну, будет. Перестань. — Мать положила сумку на холодную печь. — Сегодня почти ничего не заработали, — сказала она. — Надо отсюда уезжать. Том, наколи мне щепок. Нет, тебе нельзя. Разломай вот этот ящик — он последний остался. Я велела, чтобы они хоть хворосту насобирали на обратном пути. К ужину будет каша, я немножко сахаром ее посыплю.

Том встал и разломал последний ящик. Мать разожгла топку с самого края, чтобы огонь был только под одной конфоркой. Она налила котелок и поставила его на печку. Вода в котелке, стоявшем над самым огнем, скоро засипела и забулькала.

— Ну, как сегодня работали? — спросил Том.

Мать зачерпнула чашкой кукурузной муки из мешочка.

— И говорить об этом не хочется. Я сегодня вспоминала, как люди шутили раньше. Теперь мы не шутим. И это очень плохо. А если кто отпустит какую-нибудь шутку, так она получается злая, горькая, и совсем не смешно. Сегодня один говорит: «Ну, кризис кончился. Я видел зайца, и, подумайте только, никто за ним не гнался». А другой отвечает: «Тут не в этом дело. Сейчас зайцев не бьют. С ними вот как обращаются: поймают, подоят и отпустят на свободу. Тебе, наверно, не молочный попался». Разве это смешно? А помнишь, как мы смеялись, когда дядя Джон обратил индейца в нашу веру и привел к себе домой, а индеец съел у него целый ларь бобов и удрал, да еще бутылку виски с собой прихватил. Том, возьми тряпку, я ее в холодной воде намочила, приложи к лицу.

Сумерки сгущались. Мать зажгла фонарь и повесила его на гвоздь. Она подбросила щепок в огонь и стала понемножку сыпать кукурузную муку в кипяток.

— Роза, — сказала она, — ты помешаешь кашу?

На улице послышался быстрый топот. Дверь распахнулась, ударилась об стену. В комнату влетела Руфь.

— Ма! — крикнула она. — Ма, Уинфилда корчит!

— Где он? Говори!

Руфь еле переводила дух.

— Весь белый стал и повалился. Сколько он сегодня персиков съел! У него весь день понос. Так и повалился. Весь белый!

— Пойдем! — крикнула мать. — Роза, последи за кашей.

Она кинулась за Руфью. Она тяжело бежала по улице, не поспевая за девочкой. Навстречу им в сумерках шли трое мужчин, и средний нес на руках Уинфилда. Мать кинулась к ним.

— Это мой, — крикнула она. — Дайте его мне.

— Я донесу, мэм.

— Нет, дайте мне. — Она приняла мальчика на руки, повернулась к дому, но вдруг опомнилась. — Большое вам спасибо, — сказала она.

— Не за что, мэм. Мальчишка совсем ослаб. У него, наверно, глисты.

Мать быстро зашагала назад. Уинфилд, обмякший всем телом, неподвижно лежал у нее на руках. Мать внесла его в дом и положила на матрац.

— Что с тобой? Что? — допытывалась она. Уинфилд посмотрел на нее мутными глазами, мотнул головой и снова опустил веки.

Руфь сказала:

— Ма, я же говорю, у него весь день понос. Каждую минуту бегал. Он объелся персиками.

Мать пощупала ему лоб.

— Жа́ра нет. А сам весь бледный, щеки втянуло.

Том подошел к ним и посветил вниз фонарем.

— Все ясно, — сказал он. — Изголодался, ослабел. Купи ему банку молока, заставь выпить. Пусть каши с молоком поест.

— Уинфилд, — сказала мать. — Ну как, получше тебе?

— Голова кружится, — ответил Уинфилд. — Будто все плывет.

— Ты еще такого поноса в жизни не видела, — внушительно проговорила Руфь.

В комнату, с охапками сухих веток, вошли отец, дядя Джон и Эл. Они сложили хворост у печки.

— Ну, что еще? — спросил отец.

— Уинфилд заболел. Ему нужно молока.

— Господи владыка! Нам каждому чего-нибудь нужно.

Мать спросила:

— Сколько сегодня заработали?

— Доллар сорок два цента.

— Так вот, сходи в лавку и купи банку молока для Уинфилда.

— С чего бы ему заболеть?

— С чего, не знаю, а заболел. Ну, ступай. — Отец, ворча, вышел из дома. — Ты не забыла про кашу?

— Нет. — В доказательство своих слов Роза Сарона быстро помешала в котелке.

Эл недовольно протянул:

— Да что такое, ма! Неужели одна каша? Это после того, как до темноты работали?

— Эл, ты знаешь, что надо уезжать. Я приберегаю на бензин. Ты сам это знаешь.

— Фу-ты черт! Ну как же тут работать, если мяса не видишь?

— А ты помолчи, — сказала мать. — О самом главном надо думать. Ты знаешь, о чем.

Том спросил:

— Это обо мне?

— Вот поужинаем, тогда все обсудим, — ответила мать. — Эл, бензина хватит на дорогу?

— Четверть бака, — ответил Эл.

— Не откладывай, говори сразу, — сказал Том.

— Нет, потом. Подожди. Мешай кашу, мешай. Сейчас поставлю кофе. Сахар или в кашу положите, или с кофе. На то и на другое не хватит.

Отец вернулся с банкой молока.

— Одиннадцать центов, — с отвращением проговорил он.