Самарская вольница. Степан Разин - Владимир Буртовой

— Гляди… казаки! Вона, правее нас! — приседая, прошептал Тимофей Давыдов и рукой придавил вниз пятидесятника, чтобы не мешкал и присел в заросли папоротника.

Ближе к тому месту, где кончалась переволока и где берег плавно спускался к воде, табунилось около десятка казаков. Там же носами на песке приткнулись несколько челнов. Перед казаками со снятой шапкой мялся мужик и что-то горячо доказывал, размахивая рукой то в сторону переволоки, то на свои челны.

Тимофей Давыдов понял: казаки допытываются, не бежал ли кто по Усе на челне, а мужик им толкует — вот, глядите, пять кольев вбито, и все пять челнов на цепях привязаны, стало быть, никто не сплыл вниз.

«Что они предпримут? — гадал про себя стрелецкий голова. — Уйдут? Или караул у челнов оставят? Но ведь не могут же они тут сидеть долго, отряд ждет на Волге, к Самаре плыть надо им».

Казаки потолкались, позаглядывали в ближние заросли, да разве весь лес прочистишь? Потом побрели вверх от Усы, смирившись с тем, что двоих вестников все же упустили.

— О-о, великий Боже, слава тебе! — прошептал изрядно измученный, но безмерно счастливый теперь Назарка Васильев и плюхнулся на землю, густо устланную елочными иголками, ему казалось, что милее в жизни ложа еще под ним никогда не было! Рядом присел и Тимофей Давыдов, снял малиновую шапку: от взмокших волос густо пошла испарина. Оба, не сговариваясь, перекрестились.

— Неужто уцелели, а? — Назарка ладонями смахивал пот со лба, с висков, закаменевшее от напряженного бега лицо постепенно принимало нормальный цвет. — Даже не верится, что ушли… помяни, Господи, всех погибших товарищей и прими их в рай беспомешно, они того заслужили, — еще раз перекрестились, помянув всех, кто ради их жизни полег на струге и здесь, на проселочной дороге.

— Да-а, быть на Волге большой войне, не ради малого набега собрал такое войско Стенька Разин.

Стрелецкий голова, вытирая виски влажным платком, согласился:

— Не простой разбойник объявился на Волге, Назарка, каких и прежде здесь хватало с ватагами. Хотя бы и тот отважный Ермак альбо последний из его атаманов Матюха Мещеряк! Стенька Разин вона какую силу поднял супротив Москвы. Не разбой это, а война… Тако же Богдан Хмельницкий совсем недавно украинских казаков да пахарей за волю Украины супротив ляхов и татар поднимал… Пойдут теперь пожарища по городам. Не зря говорят: сошелся мирской люд — готов хоть сейчас воевать! Разошелся — готов всю зиму на полатях лежать! Не скоро мужики теперь по избам разойдутся полежать, не скоро!

— Сколь бабьих слез прольется, — вздохнул Назарка, вспомнив женку, детишек. — Худо полю без изгороди, а вдове без обороны, всяк захочет лапнуть!

— Одно из головы не идет, — помолчав, высказал свои сомнения Тимофей Давыдов. — Неужто Разин и в самом деле мыслит Москву взять и царевича Алексея на престол возвести? Не нового ли Гришку Отрепьева везет? Да ведь и сами казаки на Дону шутят, что варил черт с москалем пиво, да и от солоду овсяного отказался, не смогши с ним тягаться!

Помолчали, поглядывая, вовсе ли ушли казаки, а может, где засаду оставили. Вылезешь из кустов, а он и ударит из ружья!

— Через часок оглядимся, откупим у перевозчика челн и погоним в Усолье. А там возьмем казенных лошадей для прогона и — сто верст в седле! Это куда привычнее, чем за веслом сидеть, — негромко говорил стрелецкий голова, повернувшись лицом вверх, к срезу берега, чтобы со спины не подкрались казаки. — Будет что порассказать воеводе, да не в радость то будет ему слушать…

И сидели, слушали журчание реки, шелест листьев и веселую перекличку птиц в кронах деревьев над Усой.

* * *

Синбирский воевода князь Иван Богданович Милославский, родственник великого государя и царя Алексея Михайловича, имел привычку вставать рано, пить поутру парное молоко и до первого завтрака, сидя за столом в домашнем уютном кабинете, обдумывать неотложные дела и бумаги, которые ждали его решения в воеводской избе. А дел этих, ох-ох сколько навалилось! И все из-за воровского атамана, донского разбойника Стеньки Разина! Не сумели понизовые воеводы в свой час окоротить Стеньку, когда и куренях еще бегал да мутил воду, а теперь всякая шатучая вольница вон как подправила куренку крылья, орлом взлетел! Уже тесно ему охотиться в Понизовье, до Москвы мыслит хищным оком глянуть!..

А тут еще которую ночь воеводу преследует один и тот же привязчивый сон! Будто напасть какая. А сон таков: сидит он, воевода и князь, на верхнем полке в своей добротной бане, березовым веничком пахучим его тешит верный холоп Спирька, детина ражий и отчаянный. И просит разомлевший князюшка холопа плеснуть на раскаленные камни ледяной водичкой, чтоб, по привычке, сгустить пар. А Спирька, будто какой вражина, из котла черпает крутого кипятку да и хлесть тем кипятком по дебелой и широкой спине князя! С диким криком ошпаренный воевода слетает с полка и, намыленный и оттого незрячий, бьется головой в рубленые стены баньки, не в силах сыскать выходную дверь. А злодей и сын злодея Спирька, уперев кулачища в бока, предовольный своей проделкой, ржет дурным хохотом…

Ныне под утро от того неотвязчивого сна воевода князь Иван Богданович, разметавшись в постели, даже головой саданул в витую железную спинку кровати, да так резво, что шишка тут же вздулась! И теперь воевода сидит за столом в просторном парчовом халате, в ночном колпаке и в теплых шлепанцах. Да держит в холщовой тряпице кусочек льда у левого виска, и никакие путные мысли ему не идут в голову, разве что позвать попа да освятить спальню, чтоб изогнать оттуда бесовские видения!

В скорбно-обиженной позе и застал его чуть свет холоп Спирька, на цыпочках войдя в кабинет без стука, узрел, что воевода уже встал, легонько кашлянул, давая о себе знать.

— Тебе чего, изверг? — вскинулся воевода Иван Богданович: мало того, что по ночам в дурном сне является погубить князя, так и при свете божьем от него никакого покоя нет!

Опешивший Спирька — где ему было догадаться о злосчастном сне князюшки? — захлопал выпуклыми серыми глазами, попятился к двери, бормоча неразборчиво:

— Да гонец, батюшка воевода, гонец…

— Говори, тать ночной, коль всунулся! Что за гонец у тебя такую рань? Откель?

— Да от Саратова, батюшка воевода, — Спирька воспрянул духом — в гневе князюшка мог и посохом голову холопью проломить за будь здоров! — Прибежал оттуда воровскими казаками побитый стрелецкий голова Давыдов. Да тот, что из Казани! — добавил Спирька таким тоном, будто князь Иван Богданович обязался перед ним помнить каждого стрелецкого голову на Руси! — К вам, князь-батюшка, настоятельно и не евши даже ломится. Говорит, беда большая с Понизовья грядет! — А у самого лохматая из-за бороды и усов рожа в каком-то плутовском умысле расползается шире плеч, беде будто бы несказанно радуясь. — Пустить ли, князюшка?

Князь Иван Богданович кинул лед в горшок с холодной водой, ручником вытер висок, ногой от нетерпения притопнул, сказав:

— Да как не пускать! Как не пускать, ежели я денно и нощно жду вестей с Понизовья! Для того и иноземца Марка со стрельцами туда погнал! Живо ко мне его, каков ни есть!