Первая мировая война. Катастрофа 1914 года - Макс Хейстингс

Неразбериха в обеих армиях относительно дислокаций друг друга порождала немало курьезных случаев с жертвами дезинформации. Молодой и бравый немецкий офицер кавалерии приехал на пыльной машине в селение Ла-Фер и остановился у почтамта. Не обращая внимания на стоящих вокруг французских солдат, которых принял за пленных, он вошел на почту, где купил и отправил несколько открыток. На выходе его вместе с шофером (который оказался бывшим берлинским таксистом) внезапно схватили те самые «пленные». Офицер, отчаянно переживающий, что попался по глупости, подавленно молчал, а шофер, наоборот, поносил войну на чем свет стоит. После один французский офицер показал Луису Спирсу изъятые на почте подписанные незадачливым немцем открытки, где говорилось, что британцы улепетывают, «словно овцы»{538}.

На следующий день, 30 августа, кайзер и Мольтке запоздало перенесли штаб из Кобленца в Люксембург, где расположились в здании школы. Радиограммы с фронта и обратно перебрасывались через несколько ретрансляционных станций, из-за чего задержки иногда доходили до 20 часов. Командующих армиями это не особенно беспокоило, избавляя от нежелательного вмешательства начальника штаба. В результате самоустранения Мольтке руководство кампанией приобретало формальный характер – подчиненные были вольны действовать по собственному усмотрению.

В тот же день сэр Джон Френч отправил Жоффру одно из самых печально известных своих коммюнике из нового штаба во дворце Компьеня: «Считаю необходимым довести до вашего сведения, что британская армия ни при каких обстоятельствах не сможет занять позиции на переднем крае по меньшей мере в ближайшие 10 дней. Мне нужны люди и орудия, чтобы нанести врагу достаточный урон. <…> Вы должны понять, что я не могу, как вам бы того хотелось, заполнить разрыв между 5-й и 6-й армиями». Сэр Джон заявил о своем намерении отойти за Сену. Это был позор. Удивительно, что офицеру, способному заявить подобное, доверили командовать боевой армией, и куда более удивительно, что он сохранял свою должность еще целый год. Между Монсом и Марной сэр Джон Френч проявил себя как трус – не он первый, не он последний среди высоких чинов, однако для союзников он оказался серьезной обузой. Сэр Джеймс Эдмондс характеризовал Френча как «тщеславного, невежественного и мстительного старика с сомнительными связями в высшем свете». Жестко, но нельзя сказать, что несправедливо. Самоустранились и несколько главных помощников Френча, в частности, Мюррей, Вильсон и в какой-то степени Хейг, хотя последний сумел реабилитироваться два месяца спустя на Ипре.

Оправдывает британских генералов лишь то, что душевную слабость продемонстрировали в августе 1914 года их коллеги во всех армиях. Положим, гражданские представители их сословия и возрастной группы, сталкиваясь с неизведанными препятствиями и обстоятельствами беспрецедентного характера, действовали бы не лучше, однако на войне цена промедления – людские жизни. Мольтке, которому нездоровилось с самого начала войны, теперь заметно сдал. Он отказался брать под личный контроль решающую стадию собственноручно развязанной кампании – возможно, потому что не представлял, как это сделать. Он и его подчиненные оказались не в состоянии воспользоваться организационным преимуществом немецкой армии и добиться окончательной победы. Отчасти это объясняется тем, что их амбиции находились за пределами возможности немоторизованной армии. Мобильность и связь отчаянно не дотягивали до тех высот, которых достигло вооружение. Тем не менее примечательно, что Мольтке предоставил Клюку и Бюлову настолько неограниченную свободу действий, и неудивительно, что они просчитались.

Со стороны французов приведенный Жоффром в исполнение «План XVII» повлек за собой катастрофические последствия для страны и армии. Многие из подчиненных главнокомандующего показали свою непригодность в Пограничном сражении. Ланрезаку при всех его талантах военачальника явно не хватало крепости духа, необходимой полководцу такого ранга. О том, правильно ли поступил Жоффр, настояв на сражении у Гиза 29 августа, спорят так же яростно, как о решении Смита-Дорриена сражаться у Ле-Като. Не вызывало сомнений, что Ланрезак сможет нанести лишь останавливающий удар, да и тот дастся дорогой ценой. По сумме имеющихся свидетельств выходит, что риск того стоил, поскольку давал возможность сдержать немцев и нанести им значительный урон.

Однако в последующие дни союзники продолжали отступать, а боевой дух в войсках продолжал падать. Жоффр все еще цеплялся за надежду совершить крупное контрнаступление левым флангом; на исходе августа на север тянулись десятки поездов с французскими солдатами, орудиями и лошадьми. Однако для тех, кто шагал и шагал пешком в бесконечном марше, суровой действительностью оставалась жара, дорога и сбитые, стертые, стоптанные ноги. Почти 400 лет назад Монтень описал еще одну типичную для усталых пехотинцев проблему: «Я повидал немало солдат, измученных нерегулярным опорожнением кишечника». К концу августа к страданиям бредущих в смятении по французским дорогам войск всех воюющих сторон добавились диарея и запоры. Марк Блок, французский призывник, воевавший на фронтах Первой мировой, прежде чем стать историком и погибнуть от рук фашистов, писал, выражая настроение всей своей страны: «Лучше плохие вести, чем неопределенность. <…> О, эти горькие дни отступления, наполненные усталостью, скукой и тревогой!»{539}

Утром 1 сентября впервые после Ле-Като (если не считать мелких столкновений) немцы догнали арьергард британских экспедиционных войск. Клюк не ставил себе такой цели, британцы его уже не интересовали; он продвигался на юго-восток, к Ланрезаку. Однако в результате его авангард вторгся в британский сектор, направляясь к Шато-Тьерри и мостам через Марну. Первое столкновение с частями Френча произошло в 56 км к северу от Парижа, у Нери. Бригада драгунской гвардии, заночевавшая в селении, заняла лучшие дома и поставила большинство лошадей на большом фермерском дворе у церкви. Батарея L Королевской артиллерии, прибывшая последней, была вынуждена разместиться на ночлег в первом попавшемся месте – в саду к югу от селения, не доезжая большой сахарной фабрики. С восточной стороны Нери тянется глубокая узкая лощина, поросшая кустарником, с крутым противоположным склоном в полусотне метров от селения. Рассвет 1 сентября встретил британцев туманом. Батарея L приготовилась выступать. Но тут пришел приказ повременить. Лошадей распрягли и часть увели на водопой к сахарной фабрике.

Дальше последовала череда потрясений. Сперва в деревню примчался гусарский дозор с сообщением, что приближается немецкая конница. Туман внезапно рассеялся, и в 5:40 утра десяток вражеских полевых орудий из кавалерийской дивизии Марвица начали стрелять по британцам прямой наводкой менее чем с километра – с холма за лощиной. По деревенской улице в панике понеслись драгунские лошади. Большинство кавалеристов от снарядов прикрывали дома, зато батарея L в саду оказалась как на ладони – идеальная мишень. Залп за залпом производили ошеломляющий эффект. Лошади становились на дыбы, вырывались и мчались галопом прочь, люди кидались в укрытия, хватали снаряжение, пытались запрячь лошадей.