Жизнь Гюго - Грэм Робб

Подлинная причина, по которой Гюго посетил тюрьму Консьержери, не упомянута в его заметках, но она прекрасно дополняет картину: он прогуливал заседания Французской академии, где выбирали победителя ежегодной Монтионовской премии за добродетель и сочинение на пользу нравственности. Один журналист заметил: некрасиво получится, если награду за добродетель будет вручать прелюбодей Виктор Гюго.

Через три года после гибели Леопольдины Гюго, видимо, достиг некоего равновесия: он отрекся от собственного прошлого, что выразилось в распутстве, и начал задумываться о будущем. Он создавал философскую систему, напоминавшую социализм. Непорочный монархист и «возвышенное дитя» ушли в историю. Теперь у него как у пэра Франции появилась обширная сцена – верхняя палата парламента. Там можно было разыгрывать взрослую драму своей совести. Поэтому кажется совершенно уместным, что он сравнивал политическую риторику с сексом: «По-моему, произнесение одной речи так же утомительно, как троекратное или даже четырехкратное семяизвержение!»^{758}

Однако на сей раз, в виде исключения, Гюго серьезно недооценил собственную значимость. Он не замечал, насколько ход его мыслей совпадал с последними событиями во Франции – отменой привилегий и желанием реформ. Дополнительным отвлекающим средством стала его последняя ипостась: Виктор Гюго – политический оратор.

Кошмарная версия его дебюта в парламенте довольно точно изложена в романе «Человек, который смеется» (L’Homme Qui Rit, 1869). Сцена в романе напоминает о том, что несколько раз происходило в политической карьере Гюго. Гуинплен, изуродованный в детстве, с застывшей гримасой от уха до уха, входит в палату лордов в Вестминстере с революционным посланием: «Милорды, я пришел, чтобы сообщить вам новость: на свете существует род человеческий». Ему отвечают взрывами истерического хохота^{759}.

Гюго говорил нервно, читал свои театральные речи по тщательно подготовленным записям, он был слишком серьезен, чтобы его воспринимали всерьез, он злился, когда его перебивали и осыпали язвительными насмешками, намекая на его произведения. «Быть внешне смешным, когда душа переживает трагедию, – что может быть унизительнее таких мучений, что может вызвать в человеке большую ярость?»^{760}

Этот трогательный образ убеждает даже самых строгих критиков. Он позволяет, читая речи Гюго, испытывать волнующее чувство сопричастности, единства с преследуемым, просвещенным меньшинством. В то же время куда-то пропадают другие важные факты: Гюго привык выступать на публике едва ли не с детства, он был вполне знаком с необъяснимой агрессией, которую не перестают возбуждать такие темы, как бродяжничество или смертный приговор. Кроме того, за последние шестнадцать лет он больше ста раз выступал перед большой аудиторией, откуда на него сыпались насмешки и оскорбления.

Способность убеждать самых пылких «гюгофобов» (и даже себя самого) в том, что он – наивный евангелист, раненный проступками своих собратьев-политиков, – одна из величайших побед Гюго-писателя. Клоун, занимающийся самоанализом под маской, совершенствовался в ораторском искусстве точно так же, как он усовершенствовал французский театр. Например, есть черновики его речей (27 июня и 1 июля 1846 года), посвященных бюджету министерства общественных работ^{761}. Стиль типичен для Гюго; они трогательны, немного наивны, но в целом производят сильное впечатление: «Господа, если бы кто-то пришел и сказал вам: „Одна наша граница под угрозой. У вас есть враг, который… постоянно покушается на вас и ворует территорию денно и нощно“… верхняя палата немедленно восстала бы и употребила всю свою власть ради того, чтобы защитить землю от грозящей ей опасности. Знайте, господа… такой враг существует. Это Океан».

Две его лучшие речи были посвящены тюремным условиям и закону о детском труде. В последнем содержалась типично подстрекательская, неопровержимая фраза: «Закон должен быть Матерью»^{762}.

К сожалению, ни одна из этих речей не была произнесена, потому что палата пэров внезапно прекратила свое существование.

В три часа дня 22 февраля 1848 года Гюго вышел на улицу. Шел сильный дождь. Оказалось, что палата пэров закрывается. Он нанял экипаж и приказал кучеру ехать на улицу Лилль, где толпу рабочих сдерживал взвод солдат. Гюго отправился в палату депутатов. В «Зале потерянных шагов» он примкнул к группе встревоженных политиков^{763}.

Восстание уже началось. Гюго предсказал неминуемый крах правительства. Если бы только в свое время послушали его! Много лет он настаивал, что «политика» должна уступить место «общественным вопросам». Теперь анархия казалась неизбежной. «Насколько я могу судить, – сказал Гюго, – кабинет министров рассылает судебных исполнителей и шлет повестки льву». Неурожай, суровая зима, во время которой замерзла Сена, банкротства, безработица и скудные кредиты породили нищету, какой во Франции не знали со времен Великой французской революции. После восемнадцати лет буржуазной монархии средние классы оказались зажаты между новой аристократией – горсткой сказочно богатых субъектов – и совершенно новым классом, политически подкованными рабочими.

Площадь Согласия оцепили кавалеристы; они угрожали восставшим обнаженными саблями. Ночью мятежники пометили крестами двери самых роскошных отелей – наводка для мародеров. Строились баррикады. Весь день напролет Гюго бродил по центру Парижа, видя стычки между рабочими и солдатами. По булыжникам грохотали телеги с боеприпасами. На закате он вернулся в Сент-Антуанское предместье. Уличные фонари были разбиты, а Королевскую площадь наводнили солдаты, вооруженные штыками. Он услышал, как кто-то кричит: «Как в тридцатом году!» «Нет, – сказал себе Гюго, – в 1830-м герцог Орлеанский ждал за спиной Карла Десятого. В сорок восьмом за Луи-Филиппом пустота»^{764}.

23 февраля Национальная гвардия перешла на сторону народа. Король отправил в отставку премьер-министра Гизо, но было уже поздно. В тот вечер на бульваре Капуцинов пушечное ядро попало в толпу; пролилась кровь. Новость о резне распространялась, как лавина. Проснувшись 24 февраля, горожане увидели, что весь Париж ощетинился баррикадами: всего их построили 1574, по записям Гюго, на что пошло 4013 деревьев и 15 121 277 булыжников…^{765} Государственный аппарат перестал существовать. Луи-Филипп сменил имя на «мистер Смит» и бежал в Суррей, оставив Тюильри на разграбление толпе. Провозгласили Временное правительство.