Свердлов. Оккультные корни Октябрьской революции - Валерий Шамбаров

В дороге С. Батулин, «чуя в ней лицо, покушавшееся на т. Ленина», пытается допросить ее. Она затравленно твердит на все вопросы примерно одно и то же: «А зачем вам это нужно знать?» В общем-то, вполне нормальная реакция для женщины, которую вдруг схватили на улице и куда-то тащат. Да и что касается «странного вида» — она стояла на улице, по которой вдруг с воплями понесся народ. Не лишне вспомнить и то, что Каплан была больной. Далее — «на Серпуховке кто-то из толпы в этой женщине узнал человека, стрелявшего в Ленина…» Простите, а что же еще крикнут из толпы о человеке, которого уже взяли и ведут? Точно так же кричали «убийца» и Гилю, и раненной Поповой и еще нескольким людям.

Так кто же все-таки опознает Каплан? В позднейших следственных документах указывается: «Ее сразу же опознал председатель заводского комитета Н. Я. Иванов». Но вот в чем незадача-то… Иванов автора выстрелов тоже не видел! Он оставался в зале, из-за затора в дверях не мог выйти сразу за Лениным, а когда во дворе начался сумбур, побежал к окну и выскочил. Ильич уже лежал, а люди уже разбегались. А Гиль именно Иванова не подпускал, наставив наган. В следственных материалах писалось, что Каплан была опознана «рядом рабочих», но нигде эти самые «рабочие» и их конкретные показания не упоминаются. А Бонч-Бруевич поясняет: «Товарищ Гиль был почти единственным свидетелем», опознавшим Фанни Каплан. И… опять нестыковка. Гиль никак не мог опознать ее, поскольку к моменту задержания уже уехал. А после задержания ни разу Каплан не видел! Очной ставки не проводилось! И вообще при опросах нескольких десятков свидетелей, присутствовавших на месте преступления, ни с одним не проводилось очной ставки и процедуры опознания Каплан!

Ее сперва доставили в военкомат Замоскворецкого района. Раздели догола и обыскали. Не найдя ничегошеньки подозрительного. И, судя по данным обыска, экипирована была Каплан явно не для теракта — при задержании у нее отбирают портфель и зонтик. Однако портфель того времени — это отнюдь не изящный дипломат, и свидетель Мамонов даже называет его «чемоданом». Да и зонт начала века представлял собой довольно громоздкую конструкцию. Вот и попробуйте, нагрузившись такими вещами и как-то манипулируя ими в руках, прицельно стрелять из пистолета. А потом ускользнуть через толпу и удирать. Почему-то поспешно избавившись от оружия, но с неуклюжим зонтом и «чемоданом»!

Зонт она, очевидно, носила из-за слабого зрения. В те времена зонты служили одновременно и тростью — а для молодой женщины это было предпочтительнее, чем ходить с палочкой. А «чемодан» был почти пуст. В нем обнаружили лишь чужой профсоюзный билет и железнодорожный билет до станции Томилино (никаких мероприятий по поискам на станции Томилино так и не было предпринято). Притащив Каплан в военкомат, задержавшие нашли председателя Московского ревтрибунала Дьяконова, который и произвел первый допрос (в присутствии толпы посторонних).

Что же касается свидетельских показаний, то в них фигурируют и другие кандидатуры на покушение — некий подозрительный гимназист, «человек в матросской фуражке». А бюллетень ЦИК за подписью Свердлова, выпущенный вечером 30 августа, сообщал: «Задержано несколько человек. Их личности выясняются». Вторым задержанным оказывается некто Протопопов, о котором больше вообще ничего не известно — его расстреляли даже раньше, чем Каплан, и больше нигде не упоминали, будто его и не было.

Петерс, оставшийся за начальника ВЧК, узнал о поимке Каплан лишь в 23 часа. Направил своих людей, и ее перевезли на Лубянку. Где последовали новые допросы. К ним подключились сам Петерс, наркомы Курский и Петровский, Козловский, Аванесов, Скрыпник, Кингисепп. И в том, что она стреляла в Ленина, подозреваемая, вроде бы, признается. Но первые протоколы подписывать отказывается. Потом появляется ее подпись, хотя сами протоколы выглядят, прямо скажем, не без странностей. На какие-то вопросы она отвечает подробно, излишне многословно, но отказывается отвечать о мелких технических деталях: сколько раз стреляла, из какого револьвера. Учтем, что и само следствие еще не знало ответов на эти вопросы, ведь револьвер таинственным образом исчез. В других же случаях часто бросается в глаза, что вопросы как бы подсказывают ответы на них. То есть подсказывают обвиняемой информацию, уже известную следователям, которую обязан был знать и стрелявший.

Какова цена подписям Каплан? Никто не знает, ее ли это подписи. И что могли подсунуть полуслепому человеку? И что мог наговорить больной человек после неожиданного ареста и многодневных не прекращающихся допросов? Петерс через несколько лет напишет, что убеждал ее покаяться и тем самым смягчить свою вину. «Она же или плакала, или ругалась зло, с ненавистью, решительно отказываясь давать какие-либо показания». А член коллегии Наркомюста Козловский отмечал, что она «держит себя растерянно, говорит несвязно» и производит впечатление «истерического человека». Очных же ставок было проведено всего три. С ее подругами Пигит, Радзиловской и Тарасовой, подтвердивших, что это — Фанни Каплан. И все. Что они еще могли подтвердить?

Но если относительно виновности Каплан имеются хотя бы ее «собственные признания», то с организацией теракта эсерами — полный ноль. Тут налицо грубая подтасовка. «Известия ВЦИК» от 1 сентября сообщают: «Из предварительного следствия выяснено, что арестованная, которая стреляла в товарища Ленина, состоит членом партии правых социалистов-революционеров черновской группы». Однако согласно протоколам допросов, она в этот день еще называла себя анархисткой. И лишь 2 сентября в протоколах появляется запись, что «она сторонница эсера Чернова, но в партии не состоит» (и об этом признании «Известия ВЦИК» не постеснялись сообщить вторично, как о величайшей победе следствия — уже 3 сентября). Немаловажно и то, что партия эсеров сразу заявила о своей непричастности к покушению. Что, по эсеровским правилам, лишало теракт всякого смысла. По законам эсеровских боевиков он должен был получать широкую огласку как исполнение приговора партии и тем самым оказать влияние на власть.

И сам Петерс признавал в воспоминаниях: «Долгое время история покушения на В. И. Ленина была довольно темной: известно было только, что стреляла в него Каплан… категорически отрицавшая связь с какой-либо организацией означенной партии» (т. е. эсеров). Никаких данных, кроме ее признаний не было, а заявление ЦК эсеров «будто бы подтверждало, что акт был чисто индивидуальным».

«Полновесные доказательства» появляются лишь… четыре года спустя — на показательном процессе эсеров в 1922 г. Они же фигурируют в качестве основных во всей последующей исторической и публицистической советской литературе. Но ведь уже доподлинно известно, что сам этот процесс был сфабрикован от начала до конца! Дело в том, что в ходе гражданской войны большевики пошли на тактическую хитрость, объявили амнистию антикоммунистической деятельности эсеров. Разгромить и добить партию после войны оказалось «не за что». Но большевики нашли лазейку, зацепившись за «терроризм», о котором, дескать, при амнистии речи не было. За рубежом провокатор Г. И. Семенов издал брошюру о деятельности «террористов», взяв на себя и покушение на Ленина, и Урицкого, и Володарского, после чего «раскаялся» и вернулся в Россию «с повинной».

И был разыгран «процесс эсеров», где давали показания Семенов и другие «раскаявшиеся боевики»: Л. В. Коноплева, И. С. Дашевский, П. Г. Ефимов, К. А. Усов, Ф. Ф. Федоров-Козлов, Ф. В. Зубков, П. Н. Пелевин и Ф. Е. Ставская. Настолько «раскаявшиеся», что на заседания Верховного Трибунала эти подсудимые приходили бесконвойно, из дома. И их услуги были вознаграждены — они, как и другие обвиняемые, получили смертный приговор, но «в связи с раскаянием» расстрел им заменили на «полное освобождение от всякого наказания». А «нераскаявшаяся» подсудимая Евгения Ратнер очень лихо вывела провокаторов на чистую воду — она в свое время видела Каплан на каторге и попросила их описать ее внешность. Ни один из гипотетических соратников по «эсеровской террористической организации» сделать этого не смог…