Я родилась рабыней. Подлинная история рабыни, которая осмелилась чувствовать себя человеком - Харриет Джейкобс

Годы несут людям достаточно грехов и скорбей; но в рабстве они омрачают самый рассвет жизни. Даже маленькая девочка, которая привыкла прислуживать хозяйке и ее детям, узна́ет, не достигнув двенадцати лет, почему хозяйка ненавидит какую-то из рабынь. Вполне вероятно, среди них окажется и мать девочки. Она выслушивает яростные взрывы ревнивой страсти и не может не понимать, в чем причина. Она преждевременно познает зло этого мира. И вскоре научится дрожать, едва заслышав поступь хозяина. Ей придется осознать, что она больше не ребенок. Если Бог одарил ее красотой, это окажется величайшим проклятием. То, что в белой женщине побуждает окружающих к восхищению, лишь ускоряет падение рабыни. Я знаю, некоторых рабство низвело до слишком скотского состояния, чтобы осознавать униженность положения; но многие чувствуют его весьма остро и содрогаются при воспоминании. Я не могу выразить, как сильно страдала в присутствии этих несправедливостей, какую боль мне до сих пор причиняют воспоминания. Хозяин подстерегал меня на каждом шагу, напоминая, что я принадлежу ему, и клялся небесами и землей, что принудит меня покориться. Если после целого дня неустанных трудов я выходила глотнуть свежего воздуха, его шаги преследовали меня. Если опускалась на колени у могилы матери, на меня падала его тень. Сердечная легкость, коей одарила меня природа, отяготилась печальными предчувствиями. Другие рабы в доме хозяина заметили перемену. Многие жалели меня, но никто не осмеливался спросить о причине. Да и нужды не было. Они слишком хорошо знали о греховных делах, творившихся под этим кровом, и сознавали, что разговоры о них – проступок, который никогда не оставался безнаказанным.

Как мечтала я о наперснике, которому могла бы излить душу! Я отдала бы весь мир за то, чтобы приникнуть головою к верной груди бабушки и поведать ей обо всех злосчастьях. Но доктор Флинт клялся, что убьет меня, если не буду нема, как могила. Кроме того, хотя бабушка была для меня всем, я боялась ее не меньше, чем любила. Я привыкла оглядываться на нее с уважением, граничившим с благоговением. В силу крайней юности мне казалось постыдным рассказывать о таких нечистых вещах, поскольку я знала: в вопросах этих она весьма строга. Более того, она была женщиной боевитой. Обычно манеры ее отличались мягкостью и спокойствием, но стоило возбудить негодование – и утихомирить его было не так-то легко. Мне рассказывали, что однажды она гналась за белым джентльменом с заряженным пистолетом в руке, потому что тот оскорбил одну из ее дочерей. Я страшилась последствий неистового взрыва, гордость и страх налагали печать на мои уста. Но хоть я не поверяла ей печали и даже уклонялась от ее бдительного ока и расспросов, близкое присутствие служило некоторой защитой. Хоть она прежде и была рабыней, доктор Флинт опасался ее. Он страшился жгучих упреков. Более того, бабушку знали, покровительствовали ей многие в округе, а он не желал делать свою подлость достоянием публики. Мне повезло, что жила я не на дальней плантации, а в городке не столь большом, чтобы обитатели не знали о делах друг друга. Как бы плохи ни были законы и обычаи рабовладельческого общества, доктор, будучи человеком, благосостояние коего зависело от профессии, почитал благоразумным сохранять внешнюю видимость приличий.

О, сколько дней и ночей провела я по вине этого человека в страхе и печали! Читатели, я веду правдивый рассказ о том, сколько выстрадала в рабстве, не ради возбуждения сочувствия к себе. Я делаю это, дабы возжечь в ваших сердцах пламя сострадания к моим сестрам, все еще пребывающим в неволе, страдающим так, как некогда я.

Однажды видела я двух прекрасных детей, игравших вместе. Одна из них была светловолосой белой девочкой; другая – ее рабыней, а также сестрой. Видя, как обнимали они друг друга, и слыша радостный смех, я с тоской отвернулась. Я предвидела неизбежный удар, что вскоре обрушится на сердце маленькой рабыни. Я знала, как скоро смех сменится вздохами. Светловолосая выросла в еще более прекрасную женщину. От детства до женственности путь ее был усеян цветами и осенен солнечным небом. Вряд ли хоть один день в ее жизни был омрачен тучами, пока солнце не поднялось утром перед ее свадьбой.