Балканы. Окраины империй - Андрей Шарый

БАЛКАНСКИЕ ИСТОРИИ

КАК ЕВРЕЙ ПЕРЕХИТРИЛ РАГУЗУ

Работая над этой книгой, я отыскал ответ на вопрос, над которым задумывался не раз, путешествуя в том числе по Далмации. Почему многие города с великой историей не выдерживают ее натиска и теряют свое значение? Почему, например, Дубровник с его славным прошлым независимой республики, с великолепно развитыми торговыми связями теперь заурядный, пусть и очень красивый, городок с едва 40-тысячным населением? Почему именно Сплит, а не Задар и не Шибеник остался в столицах Далмации? За поиском ответа пришлось вернуться во вторую половину XVI века, когда Республика Рагуза, заручившаяся в Османской империи купеческими привилегиями, контролировала товарообмен внутренних областей Балканского полуострова со странами Леванта. Венецию это не устраивало. Автором идеи перенаправить балканские товаропотоки в гавань Спалато стал предприимчивый португальский еврей, купец Даниэль Родригес. Венецианский консул в нескольких адриатических портах, он занимался откупом соли, подолгу жил в Рагузе, Ускопе, Босна-Сарае, наладил повсюду прекрасные коммерческие связи, досконально изучив конъюнктуру балканского рынка. Самым удобным портом для вывоза османских товаров в Венецию Родригес считал Спалато, где требовалось создать правильную гавань, «чтобы ее округа стала одним широким руслом, через которое будут сливаться все богатства Леванта». Такая идея долго не встречала поддержки, поскольку Венеция страшилась расходов, а нобили в Спалато отвыкли от деловой активности. Родригес долго вел переговоры, пока в 1580 году не начал наконец перестраивать городской порт за свой счет. Венеция решилась на инвестиции только через восемь лет и не прогадала. Гавань Спалато расчистили, соорудили долгий мол и просторный причал, построили складские помещения, постоялые дворы и карантин, приспособили для хранения товаров подвалы дворца Диоклетиана. В 1592 году наисовременнейший по меркам того времени scala («причал») ввели, как сказали бы сейчас, в эксплуатацию. Спалато объявили porto franco. Расчеты Родригеса подтвердились: из внутренних областей Балкан в обмен на вино, соль, ткани, рис, мыло пошел поток грубого сукна, шерсти, кож, воска, сыра. Реконструкция порта обошлась в девять тысяч венецианских дукатов, а приносил он по 200 тысяч в год. В 1626 году товарооборот Спалато составил четверть венецианской торговли. По торговым связям Республики Рагуза был нанесен тяжелый удар. Даниэль Родригес сказочно разбогател и остался в Спалато, до конца жизни финансируя различные проекты еврейской общины. Туристам теперь показывают его дом в центре города.

Сплит — большой и шумный приморский город, тут есть чем заняться и на что посмотреть, но больше прочих достопримечательностей, даже больше образа выращивавшего на пенсии капусту императора, меня впечатляет монумент средневековому просветителю, пропагандисту глаголического письма Гргуру из города Нин. При важном для хорватов короле Томиславе (910–928 годы) этот епископ Гргур был кем-то вроде митрополита Филиппа при Иване Грозном. К Сплиту Гргур Нинский отношения вроде не имеет, но здесь, как и в некоторых других городах, почетному священнику поставили огромный памятник работы главного скульптора Хорватии Ивана Мештровича. Внушительная пластическая фигура: десятиметровый косматый старик-проповедник в колпаке с крестом, похожий на гигантского вздорного гнома. Выставленная вперед правая нога Гргура в византийского кроя сандалии оказалась прямо у ведущей из дворца в парк лестницы. Большой палец проповедника отполирован поколениями туристов до ярого блеска. В ателье Мештровича в Загребе я с восхищением разглядывал скульптурный эскиз руки нинского епископа: судорожное пятиперстие, экспрессию которому придает напряжение бронзовых мышц, зовет и к вере, и к верности, и к верной борьбе за эту веру. Но не только к духовному в человеке обращен этот зов.

^{Иван Мештрович. Фото. 1940-е годы. © Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain‐37623}

Мештрович — как свидетельствует и цикл его косовских работ — был, напомню, убежденным сторонником южнославянского братства. Собственно говоря, Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев возникло при его, активиста Южнославянского комитета, непосредственном участии. Выражая с помощью скарпеля и троянки свои мировоззренческие убеждения, Мештрович наваял немало монументов, воспевающих величие народных подвигов, — и мавзолей Петра II Петровича-Негоша на горе Ловчен, и статую Победителя в белградском парке Калемегдан. Где бы Мештрович ни учился изящным искусствам, где бы ни выставлялся, куда бы от усташей или коммунистов ни эмигрировал, югославское проклятье с себя он так и не снял. Зато совершенно бесспорной в художественном отношении выглядит мраморная, бронзовая, деревянная эротика, явленная в творчестве этого мастера его современникам и потомкам. Чувственная пластика форм описана в толстенном альбоме «Мештрович: скульптура и нагота», посвященном телесности скульптурного ремесла. Искусство нелинейно, и самое сексуальное из того, что изваял Иван Мештрович, — не фонтан-переплетение нагих тел «Источник жизни», установленный на загребской площади, не чувственный «Отдых» из ателье на загребской же Венецианской улице, даже не прославляющая лесбийскую любовь великолепная композиция «Две вдовы» (безутешные подруги погибших на Косовом поле героев, с головами мадонн и телами грешниц), но как раз тот самый скульптурный эскиз кисти глаголического епископа-просветителя. Экая динамика, экий призыв, какая страсть!

С ногой и рукой Гргура Нинского меня познакомил сплитский театральный критик Анатолий Кудрявцев, сын белого офицера, изгнанного русской Гражданской войной из Москвы в королевскую Югославию. Anatoliy Kudrjavcev, дородный господин благородных манер, несмотря на жару, облаченный в плотную светлую тройку, в мягкой старомодной шляпе, на языке своего отца говорил плохо и без удовольствия, хотя и занимался переводами на сербский и хорватский Лермонтова и Чехова. Но то, что Кудрявцев говорил, было крайне интересно: он вольно рассуждал о значении Адриатики в жизни Сплита, о связях моря и суши вообще, а также об особенностях бытования человека на кромке необозримого динамического пространства, которое невозможно понять, а возможно лишь принять. Через несколько лет после нашей встречи Кудрявцев (теперь уже, увы, покойный) выпустил занятную книжку под названием «В поисках потерянного Средиземноморья», в которой эта его концепция понимания текучей воды как вечной возможности перемен, с изложением основ философии жизни как непрестанного ожидания у моря погоды, получила завершенный облик.