Путешествие в революцию. Россия в огне Гражданской войны. 1917-1918 - Альберт Рис Вильямс

Однако именно Робинс принял условия русских для такого черно-белого сотрудничества. И не только это: получив записку от Троцкого, он, Гумберг и Троцкий увиделись с Лениным, и Ленин согласился на эти условия. На самом деле документ утверждал заранее, в случае, если съезд отказался бы ратифицировать Брест-Литовский мир или если бы немцы возобновили наступление или советское правительство было бы вынуждено в результате действий немцев отменить мирный договор, то было бы важно знать ответы на серию вопросов: могли бы они опереться на поддержку Соединенных Штатов Англии и Франции? Какую поддержку эти страны могли бы оказать? Какие шаги следовало предпринять, если Япония захватит Владивосток и Восточно-Сибирскую железную дорогу?

Ленин сказал Локкарту: «В случае германской агрессии я даже желал бы получить военную поддержку. В то же время я убежден, что ваше правительство никогда не увидит все это в таком свете».

Локкарт отправил телеграмму в Лондон, в которой настаивал на том, чтобы предложение было принято. Они вышли на Гарольда Вильямса, антибольшевистского корреспондента английских газет и «Нью-Йорк тайме», на человека, которого Робинс описал как агента разведки Великобритании. Вильямс, так же как P.P. Стивене, ведущий представитель Национального Сити-банка в Петрограде, и Чарльз Смит из Ассошиэйтед Пресс, – все они обратились к Великобритании и США, чтобы эти страны не упустили возможности. Робинс передал послание помощникам из военной миссии, чтобы те отправили его в Вологду по военному телеграфу, прежде чем он сам поехал в Вологду. Он прибыл туда поздно ночью 8 марта и обнаружил, что два человека, которые знали код шифра, были направлены Фрэнсисом в Петроград на переговоры с Троцким, после того как к Фрэнсису по просьбе Троцкого обратился Садуль и послал заверения, что он «рекомендует моральное и материальное сотрудничество при условии, если будет искренне установлено организованное сопротивление». Тот факт, что эмиссары Фрэнсиса, Рагглз и Риггз, обещали помощь в Петрограде, убедил Робинса, и тот передал послу оригинальный документ и вернулся, чтобы успеть вовремя в Москву и не опоздать на Четвертый съезд.

Рагглз, не спрашивая согласия посла, направил резкую телеграмму в армейское военное училище, требуя немедленного и положительного ответа, едва услышав вопросы, сформулированные Троцким и Лениным. Тем временем посол не торопился передать документы в Вашингтон; лишь 9 марта он свободно перефразировал телеграмму Рагглза. Как вспоминает профессор Вильямс, «даже тогда он не отметил, что следует поторопиться; он даже не подчеркнул важность вопроса». И когда он, наконец, сообщил Вашингтону о действиях Советов, то добавил, что «если Департамент сочтет, что вышеуказанные вопросы требуют ответа в дополнение к посланию Президенту», то он передаст их Советам через Робинса 15 марта⁶⁸.

Отредактированный вариант советской ноты достиг Вашингтона, жребий был брошен.

На следующий день после подписания мирного договора было объявлено, что Всероссийский съезд Советов соберется в Москве 12 марта. В то же время правительство создало новый Высший военный совет, назначив Троцкого его председателем, и издало приказ всем вооружаться. Таким образом, когда Фрэнсис направил Рагглза и Риггза на переговоры с Троцким, это оказалось бесполезным жестом. Казалось, что сейчас и французские, и американские офицеры помогут набраться опыта вновь формируемой Красной армии. Но так только казалось в те дни в начале марта, когда, вроде какого-то пятого колеса новой армии, нам в своем Интернациональном легионе было великодушно позволено заниматься делами, весьма далекими от политиканства, которое совершалось в Вологде.

Я всегда связывал продвижение Интернационального легиона по Невскому проспекту, по пути на вокзал, где нам предстояло погрузиться в поезд и отправиться в Москву, с пылающим багровым небом. Ибо, насколько я знаю, небо в Петрограде в тот сырой мартовский день могло быть свинцовым. Возможно, это было лишь отражением моих в то время возвышенных эмоций, тем не менее в памяти у меня сохранилось багрово-малиновое небо с несколькими рваными, стремительно несущимися грозовыми облаками.

Зрелище профессора, марширующего по Невскому с ружьем через плечо – мы, наконец, получили ружья, хотя формы так и не было, – было как-то странно трогательным и в то же время вселяющим уверенность. Если революция могла сделать из Кунца солдата, то она способна на все, что угодно.

Со дня на день мы ожидали саботажа, считая это в порядке вещей. И поэтому с приятным удивлением обнаружили закрытый товарный вагон поезда Москва-Петроград, который был нам обещан. Наступили сумерки, когда мы погрузились. Растянувшись на голом полу темного вагона, мы улеглись спать. Всю ночь нас трясло и колотило. Наконец нарастающий лязг, скрежет и тряска уверили нас, что поезд, наконец, тронулся, и мы заснули. Перед рассветом, почувствовав, что поезд остановился, мы бросились к двери, ожидая увидеть шпили Москвы. Вместо этого мы увидели на расстоянии знаменитые очертания петроградского горизонта, просто на сей раз мы оказались с другой стороны столицы. (Центр Петрограда на «левом», или «Московском», берегу Невы, где река делает резкий поворот.) За ночь мы проехали всего пять миль.

Итальянский легионер схватил свое ружье и пробормотал:

– Саботаж и измена! – и поклялся, что застрелит либо дежурного по станции, либо диспетчера поезда, и с этими словами ушел. Больше мы его не видели. Несмотря на то что остальные из нас не стали предпринимать непосредственных действий, хотя нет никаких свидетельств, что он что-либо сделал, – мы громко выражали свою ярость и отвращение. Все, кроме Кунца, который, пожав плечами, сказал, что саботаж и даже измена – «феномен кризиса», что революция все равно одержит верх и восторжествует и что мы даже можем добраться до Москвы. В свое время нам это удалось, и нас поселили в красивом здании, отведенном под штаб-квартиру легиона.

На самом деле казалось, что жизнь в Москве спокойная. Я с комфортом жил в отеле «Националь», всего в нескольких шагах от комнаты № 24, трехместного номера, который Ленин занимал с Крупской. Я смутно чувствовал себя виноватым в том, что это не продуваемый ветром барак, какой я предвидел, когда вступал в ряды легионеров. В то время как мы ждали германцев, а призыв к действию все не поступал, легко было сделаться беспокойным и мрачным. Отвергнутая опасность может быть похожа на отвергнутую любовь; аппетит к ней может пропасть. Это был период, когда строилась Красная армия; все внимание уделялось организации.