Рок семьи Романовых. "Мы не хотим и не можем бежать..." - Хелен Раппапорт

«Но шталмейстер подошел прямо к моему отцу и вручил ему какую-то записку, которую король прочел и передал моей матушке, а она прочитала ее, вернула ее отцу и сказала: «Нет». Король отдал ее конюшему и сказал: «Нет». Позднее в тот же день я спросил матушку, в чем дело, и она ответила, что правительство было готово послать корабль, чтобы выручить царя и его семью, но что она не думает, что для нас было бы хорошо, если бы они поселились в Англии»⁴⁷.

Пересказывая эту историю в своей книге «Последний кайзер», писатель и историк Тайлер Уиттл добавил, ссылаясь на полученную им «частную информацию», что королева Мария, которую Георг V считал своим самым доверенным советником, полагала своим «первейшим долгом защиту английского трона» и что, по ее мнению, «его нельзя было ставить под удар даже ради любимых родных»⁴⁸. По этой же самой причине в июле 1917 года король Георг и его семья отмежевались от своих германских корней, поменяв семейную фамилию на Виндзор, а остальные члены британской королевской семьи отказались от всех своих немецких титулов и званий⁴⁹.

Имеются также предположения, что на отношение королевы Марии к предоставлению Романовым убежища повлияли и ее личные чувства, что категорическое противодействие этому предложению отчасти объяснялось ее сильнейшей неприязнью к царице. Это, как утверждают иные, было порождено ее чувством собственной неполноценности по сравнению с «истинными августейшими особами» – царицей и царем – и тем высочайшим положением, до которого поднялась ее не слишком-то знатная немецкая кузина Александра и которым она явно упивалась. В своих частных беседах с американским писателем Гором Видалом покойная принцесса Маргарет высказала мнение, что королева Мария «патологически завидовала» статусу большинства своих внуков и внучек: они были Королевскими Высочествами в то время, как она как дочь герцога фон Тека из захолустного королевства Вюртемберг (который, ко всему прочему, еще и вступил в морганатический брак) имела до замужества право только на обращение «Ваша Светлость». Данных, подтверждающих мнение принцессы Маргарет, нет, если не считать того, что родители Марии были экономны и жили в стесненных обстоятельствах, и в детстве ее родня заставляла ее чувствовать себя бедной родственницей⁵⁰. Александра отличалась непомерным снобизмом и непоколебимым чувством собственного превосходства, и неудивительно, что рядом с нею Мария чувствовала себя униженной, особенно в 1891 году, когда Мария стала как бы второсортной, менее знатной невестой для сына Берти, Эдди, герцога Кларенса, после того, как ему отказала будущая Александра, которую тогда еще звали Аликс⁵⁷.

Возможно, эти затаенные чувства королевы Марии и сыграли какую-то роль, но ни она, ни король, ни даже его хитрый, исподволь влияющий на него советник лорд Стэмфордхэм и представить себе не могли, что Романовы станут жертвами чудовищных убийств. Уже одно это показывает, что ни они сами, ни британское правительство на том этапе совершенно не понимали, что собой представляет жестокий коммунистический режим, с которым им предстояло иметь дело. Решающее макиавеллиевское влияние Стэмфордхэма на короля было впервые письменно отмечено в 1934 году Стивеном Гейзли, чиновником, руководящим проверкой мемуаров дипломатов: «Истина заключается в том, что лорд Стэмфордхэм в приступе малодушия уговорил нас отправить отсюда парочку довольно робких телеграмм»⁵². Таково в то время было влияние личного секретаря короля.

Остается только один, последний ракурс проблемы, который до сих пор освещался неполно, – позиция, которую в этом деле занимал германский кайзер. Этот вопрос впервые был поднят публично, когда в 1935 году разразилась острая полемика между бывшим французским послом в России Морисом Палеологом и доктором Куртом Яговом, архивистом и содиректором Бранденбургского королевского прусского архива. Эту полемику вызвала вышедшая в том же году в Париже книга Палеолога Guillaume II et Nicolas II («Вильгельм II и Николай II»), в которой он выставлял Вильгельма в дурном свете за то, что тот предал своего кузена и царскую семью, утверждая, что германский кайзер мог – и должен был – сделать их освобождение предварительным условием подписания им Брест-Литовского договора и подробно цитируя обвиняющее Вильгельма открытое письмо генерала Леонтьева^[58].