Генерал Деникин - Владимир Черкасов-Георгиевский

Пополнили заключенных командующими армиями Юго-Запада генералами Эрдели, Ванновским, Селивачевым, главным начальником снабжения фронта генералом Эльснером. Арестованных допрашивала следственная комиссия Юго-Западного фронта. Деникин сразу заявил:

– Все лица, арестованные вместе со мной, ни в каких активных действиях против правительства не участвовали. Все распоряжения, отдававшиеся по штабу в последние дни в связи с выступлениями генерала Корнилова, исходили от меня. Я считал и считаю сейчас, что деятельность Временного правительства преступна и гибельна для России. Но, тем не менее, восстания против него не поднимал, а, послав телеграмму номер 145, предоставил Временному правительству поступить со мной, как ему заблагорассудится.

Комиссар Юго-Западного фронта от Временного правительства Иорданский горел рьяным желанием не тянуть с «военнореволюционным» судом над Деникиным, который, несомненно, приговорил бы его к расстрелу. На это же налегал Керенский. Отстоял Антона Ивановича с другими в Бердичеве военно-морской прокурор Чрезвычайной следственной комиссии по корниловскому делу И. С. Шабловский. Раньше он был адвокатом, защищал «политиков» на судах.

Для этого прокурор вместе с членами комиссии выехал в Бердичев, о чем один из них рассказывал:

«Мы зашли к генералу Деникину. Он находился в одиночной камере. У стены стояла железная кровать, аккуратно заправленная, в изголовье висела маленькая иконка. Генерал встретил нас стоя, вся его внешность одновременно говорила о хорошей воинской выправке и чувстве собственного достоинства. Держался он очень спокойно.

Шабловский сказал генералу, что у нас было намерение допросить его, но что при данных условиях, создавшихся вокруг тюрьмы, мы не считаем это возможным. Спросил он затем, имеются ли у генерала Деникина какие-нибудь жалобы и пожелания, на что он ответил отрицательно. На нас произвело впечатление полное спокойствие Деникина, так как он отлично слышал рев голосов извне и знал по целому ряду печальных примеров, что может ожидать офицер от возбужденной революцией солдатской толпы.

Пробиться из тюрьмы к автомобилю было еще трудней. Среди солдат распространяли слух о «злостных замыслах комиссии». Толпа так плотно обступила нас, что мы могли только время от времени делать небольшой шаг и очень скоро оказались разделенными друг от друга. Этот многоголовый зверь что-то рычал, ревел, угрожал. Оборачиваясь, я мог видеть бледное лицо Шабловского, пытавшегося улыбнуться. Спокойствие, внушал я сам себе, или мы пропали…

Нужно ли подчеркивать, что вся эта сцена была делом рук комиссара Иорданского? Это была бессовестнейшая провокация, и притом самой грубой, топорной работы».

Вернувшись в столицу, Шабловский добился своего на военной комиссии Петроградского Совета. Она постановила: суд над генералом Деникиным отложить до конца следствия над генералом Корниловым, а арестованных Деникина и других из Бердичева перевести в Быхов к заключенным с Корниловым. Шабловский был честным юристом, не мог позволить, чтобы, не разобравшись с главой мятежа, судили его соучастников.

5 сентября узников должны были отправить с Бердичевского вокзала. Комиссар Иорданский решил спровоцировать с ними «народную расправу». Деникин описывал:

«Вывести арестованных без огласки не представляло никакого труда… Но такой способ переезда не соответствовал намерениям комиссариата и комитетов… Вокруг этого вопроса искусственно создавался большой шум и нездоровая атмосфера ожидания и любопытства… С утра комиссариат устроил объезд всех частей гарнизона, чтобы получить согласие на наш перевод. Распоряжением комитета был назначен митинг всего гарнизона на 2 часа дня, то есть за три часа до нашего отправления, и притом на поляне, непосредственно возле нашей тюрьмы.

Грандиозный митинг действительно состоялся; на нем представители комиссариата и фронтового комитета объявили распоряжение о нашем переводе в Быхов, предусмотрительно сообщили о часе отъезда и призывали гарнизон… к благоразумию. Митинг затянулся надолго и, конечно, не расходился. К пяти часам тысячная возбужденная толпа окружила гауптвахту, и глухой ропот ее врывался внутрь здания.

Среди офицеров юнкерского батальона 2-й Житомирской школы прапорщиков, несших в этот день караульную службу, был израненный в боях штабс-капитан Бетлинг, служивший до войны в 17-м пехотном Архангелогородском полку, которым я командовал. Бетлинг попросил начальство школы заменить своей полуротой команду, назначенную для сопровождения арестованных на вокзал. Мы все оделись и вышли в коридор. Ждали. Час, два…

Митинг продолжался. Многочисленные ораторы призывали к немедленному самосуду… Истерически кричал солдат, раненный поручиком Клецандо, и требовал его головы… С крыльца гауптвахты уговаривали толпу помощники комиссара Костицын и Григорьев. Говорил и милый Бетлинг – несколько раз, горячо и страстно. О чем он говорил, нам не было слышно.